Аэточё, Вступление или Веселящийся Будда

Аэточё, Вступление или Веселящийся Будда

Аэточё, Вступление или Веселящийся Будда
Всё произошло потому, что мой двухлетний сын подрос уже настолько, что, выучился лазить по всему дому, всё доставая, во всё тыкая, поднимая, разглядывая и изводя вопросом: «А это чё?»

Так он добрался до дальней, верхней книжной полки и глиняных фигурок, которые я лет десять тому назад приобрёл в Ташкенте. Я тогда много ездил по стране (по той, по большой стране) сопровождающим при группах американцев, что-то типа гида при туристах. В том числе и в Узбекистан. Кстати, его я почему-то выделял (да и до сих пор) из всех наших тогда среднеазиатских республик, а уж Ташкент в особенности.

Так вот, милая узбекская экскурсоводша в какой-то день предложила: поехали, мол, делать «сувенир-шопинг». «Шопинг! Шопинг!» — загудели мои американцы, они же в основном ради этого и путешествуют. А я загрустил, потому как сразу представил себе очередную встречу с сальными, наглыми рожами неистребимых «утюгов», с шапками-ушанками, с армейскими ремнями, с платками и хоть и в Узбекистане, но всё равно с матрёшками. Бывало и по-другому, экскурсоводша и магазин заключали долгосрочное, но не вполне чистоплотное соглашение, и она свои группы возила только в один этот определённый магазин. Тогда к приезду на столах уже красовалась разлитая по рюмкам водка, и было больно смотреть на саму экскурсоводшу, которая только что не в сумки туристам запихивала всё те же матрёшки.

Но всёоказалось не так. Сначала мы отправились куда-то на окраину, миновали новостройки, пыльной дорогой по гравию запрыгали между какими-то халупками. Наш красавец автобус-Мерседес с кондиционером и туалетом в корме обиженно скрипел, словно жалуясь водителю о таком к себе пренебрежительном отношении. Про водителя и говорить нечего, он лицом стал чернее самого чёрного из моих негров в группе.

Кто знает, в Ташкенте после землетрясения очень мало осталось действительно старых построек, старых каких-то частных домиков. Но мы остановились перед таким уцелевшим, и когда я выпрыгнул на выжженную до крепости арбузной корки землю, я поразился абсолютной царящей вокруг деревенской какой-то тишине.

— Пойдёмте, пойдёмте, я вам покажу! — звала экскурсоводша и тянула моих америкосов за собой. Я был заинтригован и пошёл следом.

Домик внутри оказался замечательным: он везде был разной высоты, то приходилось пригибать голову, то открывались пространства, и можно было изнутри видеть изнанку крыши, тут и там возносились лесенки и балюстрадки. По обтрёпанным стенам почти что слоями висели разномастные холсты, на полу, на подоконниках громоздились статуэтки, статуи, какие-то барельефы, встречались чеканка и мозаика, было просто некуда ступить. Американы мои несколько оторопели, и мне пришлось объяснить, что мы, по видимому, попали в логово, но не к бандитам, а к художникам. Художники (три лохматых художника и одна миловидная художница) находились рядом, они, как мне показалось, занимались тем, что лениво слонялись между творениями, не обращая на наше появление никакого особого внимания. Впрочем, один наконец отделился, подошёл к нашей юной экскурсоводше, буркнул что-то типа: «А, это ты, Вик?», чмокнул в щёку и отвалил куда-то в сад через заднюю дверь. За ним последовали и парень с девушкой, а последний художник уселся на заляпанную красками табуретку.

— Чай, если кто хочет, то вон там, в углу, — буркнул он.

Я перевёл вслух и оглянулся. В углу стоял алюминиевый, изрядно помятый электрический чайник, горка пиал, три-четыре мутных стакана и разорванная, полурассыпанная пачка зелёного чая. Американцы несколько раз перевели ошарашенные глаза с этого натюрморта на меня и обратно, но как-то освоились, и ринулись затовариваться искусством. Я налил себе чаю, и потихоньку начал осваиваться, стараясь поместиться так, чтобы меня не затоптали. Место мне определённо нравилось.

Но купить я ничего не мог.

Это нетрудно объяснить. При моём тогдашнем опыте туровождения я уже тихо ненавидел туристов. Правда это особая ненависть, типа как артисты ненавидят зрителей. Но я до сих пор не могу повесить себе фотоаппарат на бок, ненавижу цветы на вокзалах и в аэропортах, потому что они занимают руки, и т.д. Короче, для меня купить что-то там, где отовариваются мои туристы казалось таким же немыслимым, как купить что-нибудь в Эрмитаже, например.

Через некоторое время царящая вокруг супермаркетная суета меня доконала, и я решил выйти прогуляться, а заодно несколько наладить отношения с разъярённым водителем нашего импозантного автобуса, он как раз ходил и охал вдоль колёс. От лица нашей солидной фирмы я подарил ему 50 рублей, и он заметно приободрился.

Тут потихонечку стали подтягиваться истомлённые жарой американы, нырять в стылый блаженный полумрак гудящего автобуса. В руках у них не было ничего. Ничего! Ни единой картиночки купленной! Впрочем, ничего удивительного, художники ведь пренебрегали матрёшками… А дальше всё пошло как обычно. Те, которые пришли пораньше, стали негодовать на тех, кто пришёл вовремя, потом они совместно стали проклинать тех, кто опаздывал. Потом уже все вместе стали исходить яростью по поводу тех, которые где-то потерялись, и теперь все опоздают на обед. Я выпрыгнул в пыль и вернулся в домик искать потерянных. Я куда-то протиснулся, куда-то залез — и обомлел: я увидел сидящего на столе и пьющего из пиалы чай Лёшку-Графа. Лёшка был маленьким и глиняным узбеком, высотой со спичечный коробок, в узбецком синем халате и тюбетейке, но это был несомненно он: те же с уголками вниз, словно подведённые глаза, тот же горбатый нос и то же мечтательное и вдохновенное лицо настоящего мудреца, которому истинное наслаждение может подарить разве что одна маленькая пиалка с чаем. Я зажал Графа в кулаке и начал смотреть дальше.

Вообще-то весь стол рядами был заставлен фигурками. Один ряд — с пиалками, но другого второго Графа там не было, они все были немного разными. Зато в соседнем ряду (без пиалок, с чем-то другим) я нашёл Никитина, ещё через один — Петро… Я даже нашёл себя. Дольше всех пришлось повозиться с Баем, он прятался на соседнем столе среди коричневых фигурок. Бай единственный не сидел, а полулежал на боку, добродушно выставив в пространство своё объёмистое байское пузо, в блаженной и тихой, улыбчивой истоме возложив на неё руку. Видно было, что Бай только что ужасно вкусно (и весьма плотно) пообедал.

Собрав своих друзей в охапку, я пошёл искать кого-нибудь, кому можно за них заплатить. И по дороге, весьма кстати, подобрал потерянных перед эффектной картиной с весьма подробно прописанным голым мужиком двух своих американских старушек.

— Что это у тебя в руках? — заинтересовались они.

В автобус мы явились уже под достаточно громкое, как в улье, жужжание, но когда все увидели фигурки в наших руках, добрая половина, забыв про остывающий в ресторане обед, сиганула обратно в пыль и канула в «логове». Истинное доказательство, что духовное всё-таки выше материального, кстати. Кажется, они там раскупили весь этот проклятый стол. Но мне-то что было за дело? У себя в номере в гостинице я расставил своих друзей на подоконнике (себя лишь спрятал в чемодан) и вечерами выпивал с ними за наше общее здоровье свой «ночной колпак».

В Москве при встрече я гордо предъявил оригиналам их глиняных дубликаты. Больших восторгов это не вызвало. Все разве что согласились, что если кто-то и похож, так это я. А я… я собирался подарить каждому его самого, но почему-то не подарил. Я поставил всех на дальнюю и верхнюю книжную полку…

Тем воскресным утром, с которого я начал рассказывать, мой сын, проснувшийся по детскому обыкновению раньше всех, сначала забрался мне на голову, с неё на ручку дивана, с неё на компьютерный стол, с него на одну книжную полку вверх — и достал с верхотуры фигурки, расставил почему-то полукругом на столе около моей головы и стал дожидаться, когда я пробужусь. Впрочем, слишком уж дожидаться не в его правилах, поэтому он зажал одну из фигурок в кулачок и ткнул меня в бок:

— А это чё?
— Это Бай, — ответил я спросонок, переворачиваясь поудобнее.
— Бай… — повторил сын, заучивая слово. — Бай! A это чё? — в руках у него была следующая фигурка.
— Это Граф, — говорю. — Видишь, пить хочет, жажда замучила…
— Граааф… — нараспев повторил сын. — Пииить хо-чит! А это чё?
— Ну дай мне поспать немножечко… — взмолился я. — Это, это… это…

Я не узнавал того, кого он держал в руках!

Я сел на кровати, расставил фигурки и начал вглядываться. Ну, Бая с Графом не узнать было сложно, один длинный и тонкий как соломина, а Бай некоторый, что ли, антипод. Но что-то было не так.

Во-первых, фигурок стало меньше. Какие-то куда-то пропали, исчезли, потерялись. Может, даже разбились. Во-вторых, в их стройные хитрожопые узбецкие ряды затесался сингапурский Веселящийся Будда, с круглым, как у Бая, животом, но только стоящий в чём-то типа банной простыни и двумя руками держащий смешную кепочку высоко над головой.

Фигурки расположились передо мной маленькими вопросительными знаками. Почему, например, Граф с чаем, а не как вот этот, неизвестный, с кальяном? Граф ведь со школы обожал кальяны, мастерил их из пустых ручек, пластилина и старых жестяных банок… Потом он их уже покупал, даже на дни рождения дарил. А сейчас Граф совершенно не курит, зато с ума спятил по какому-то замысловатому зелёному японскому чаю и пьёт только его… Но тогда всё было иначе, и почему я не нашёл его среди этих деятелей с кальяном? Впрочем, это скорее он меня нашёл…

А куда подевались остальные? И что, если вместе с ними пропал и я?

А кто вот этот умник, с книгой? Я вглядывался в лица, но уже никого не мог узнать, даже Бай с Графом казались другими. Неужели это время? Неужели мы так изменились? Но нет, не может быть, десять лет, если вдуматься, не такой уж большой срок.

Сон слетел с меня как маленькая зелёная шерстяная заледенелая варежка при игре в снежки. Может быть изменились фигурки?

— Аэточё? Аэточё? — покрикивал на меня раздосадованный моим молчанием сын.

А это, думал я, это родилось вступление к моим Шортам. Почему-то многие считают, что они бытописание, хроники времён моих друзей. А это не так. Если вдуматься, Шорты это постепенное появление бытописания вот этих самых маленьких глиняных узбецких фигурок с меняющимися чертами, стоящих на самой моей дальней и высокой полке. Да и то, когда им того заблагорассудится, и в том, толстом или тонком виде, который они сами пожелают. Не забывайте — может быть, меня уже с ними нет.

И только один вопрос остаётся открытым: откуда взялся на мою голову этот — веселящийся Будда?

Отметить: Аэточё, Вступление или Веселящийся Будда

Материалы по теме:

Несостоявшееся чувство Таких историй у меня были десятки — но эта отчего-то запомнилась… Я ехал на трамвае…
Крот и кокос Где-то, в общем, под землей, где листва и перегной спрессовались в одну массу, уплотнив культурный слой, жил-был крот, обычный парень — ел червей, с корней отвары. Жизнь свою разнообразя, у людей в подвалах лазил. Там картошку воровал, огурцы с дубовых бочек на закуску собирал.
Размышление о мобильной связи Бывают ситуации, когда хочется побыть одному или, наоборот, в кругу друзей-приятелей, но так — чтобы больше никого… ну чтобы никто не дергал тебя… не отвлекал, чтобы было спокойно… но нет, именно в самый приятный и интересный момент… обязательно зазвонит мобильный, не обязательно у вас, быть может,
Комментировать: Аэточё, Вступление или Веселящийся Будда