Alive

Alive

Alive
Как хорошо, что ты пришла сегодня. Пришла ко мне и уселась на неудобную лавочку, достала сигарету и щелкнула спичкой. Пришла в этот удивительный июньский денек в Мой садик, в Мою молодую зелень, траву, кусты сирени и села на рассохшуюся, старую доску, на двух ржавых гвоздях прибитую к облупившимся стойкам.

Ты молчишь и думаешь о песнях птиц, невидимых в Моем саду, о летнем ветре, о душистых запахах и обо мне. Ты думаешь о том, что я успел тебе подарить и о том месте рядом со мной, которое я тоже успел подарить тебе, и которое ты когда-нибудь займешь. Ты почти не смотришь на мой чуть пожелтевший портрет, на мои смешные карие глаза и легкую улыбку.

Мне очень приятно, что твои легкие ботиночки болтаются и щекочут молодую травку. Мне так нравятся маленькие женские ботиночки, будто игрушечные и очень изящные. Я снова разглядываю их с удовольствием.

Ты не знаешь, что я подглядываю за тобой. Ты не можешь заметить моего взгляда, тебе нужно просто научиться по-другому смотреть. Люди не умеют так смотреть. А я уже не умею смотреть так, как люди.

Вместо моих глаз уже давно труха, из которой растет трава, которую ты щекочешь. Я думаю, что мог сказать тебе об этом, но не хочу напугать тебя и лишить себя этих нечастых, но таких приятных посещений. Я бы мог рассказать тебе как происходит все, как сперва чувствуешь себя холодным, потом скользким, потом гнилым и, в конце концов, сухим. Сухим быть приятнее всего, состоять из трубочек и песка. Но пока тебе еще рано знать об этом, рано думать о зарослях травы рядом с моим холмиком, вместо которых однажды вырастет и твой холмик. Тебе тоже поставят твой опознавательный знак с портретом. И тогда ты снова увидишь меня, увидишь таким, как ты захочешь. Мы будем всегда вместе, всегда рядом друг с другом.

Тот, кто сейчас рядом с тобой, понимает, что ему можно целовать твои щеки еще лет двадцать, может тридцать, еще можно гладить твои волосы и плечи. Но для него это скоро закончится и тогда заново начнется для меня.

Интро

Желтые клавиши старого пианино никого не ждали. Наверно, именно поэтому спросонья они стали жутко фальшивить, наигрывая и без того пошлую мелодию. Но тебе, уже раскрасневшейся от дешевого россо, смеющейся над двумя своими попутчиками с рыбьими физиономиями, было все равно. Пальцы сами бегали по клавишам, запинаясь, припоминали несложные гармонии.

Старый трактирчик с мутным воздухом и мутным хозяином, залатанной мебелью и обрывками попыток хоть как-то украсить интерьер, словно старик, попавший в разгар гулянья, пытался раскачаться в такт. Но то ли ритм все время сбивался, то ли ноги-сваи совсем прогнили, но он только дребезжал полувыбитыми стеклами и старой посудой, будто пытаясь подпевать осипшим голосом. Два вечных забулдыги, сидевшие за грубым столом возле пианино, тоже пытались подпевать, потом стали пытаться хихикать, но все-таки одумались, залили свое бульканье пивком и погрузились обратно в лужи слюней на столе.

Никто не мог тебе подыграть, я тоже, потому что передо мной стояла тарелка, полная черных дымящихся бобов с жаренными сосисками, передо мной стояла кружка светлого пива и передо мной стояла стена, которой я всегда стараюсь оградить себя от людей, подобных тебе, затевающих маскарады в склепе.

Паутинная борода в углах дрожала от негодования, пианино билось в конвульсиях, твои спутники изображали танец выхода рыбы на сушу, а ты словно ничего этого не замечала.

Наконец, с треском лопнула струна в пианинной утробе, словно хлыст дрессировщика, и ты, повинуясь, накрыла клавиши крышкой, стоявшей возле пианино. Музыка замолчала, все оцепенели и ты, смущенная немой сценой, покачиваясь, направилась к моему столу.

Честно говоря, я подумал, что ты, наверное, обыкновенная потаскуха, сбежавшая от городских родителей в нашу пропитанную потом от чрезмерного сна провинцию. Я ждал, что ты попросишь чего-нибудь выпить и уже приготовил в правой руке мелочь, а в левой — кукиш, еще не зная, что тебе предъявить в качестве угощения. Но ты молча села и мимолетно взглянула поверх меня.

За моей спиной стоял один из рыбьемордых.

— Дайте ему затрещину, — попросила ты, — как он может есть, когда дама играет на рояле.

Я жалостливо посмотрел на «рояль», потом вопросительно на тебя. Рыбьемордый не шевелился. Его «близнец», словно пропустив твою фразу через покосившуюся дверь на улицу, плюхнулся на лавку и, скуля, попросил у присутствующих сигарету.

— Я бы сказал, я могу есть даже когда «дама» играет на «рояле», — последние слова были пронизаны такой иронией, что даже муть воздуха позволила мне немножко насладиться твоим румянцем, а блеснувшее на миг возмущение в глазах даже добавило уважения к тебе.

Ты встала, подошла к стойке и стукнула по ней монеткой. Я ожидал, что умоюсь если не кровью, то молодым красным вином, но ты даже не повернулась, выпила залпом и вышла из трактира. Рыбоголовые переглянулись и вышли за тобой вслед.

Когда попадаешь в небольшой поселок, то для того, чтобы узнать обо всем, что может тебя интересовать в дальнейшем, достаточно пары вечеров в гостях у какой-нибудь болтливой старушки. Для того, чтобы выяснить, кто есть живой в округе, нужно прийти в субботу вечером на площадь и под бесхитростные сельские пляски бесстыдно рассматривать гикающую толпу, взглядом отмечая самые яркие пятна. К сожалению, в этих местах «яркие пятна» тоже были одного цвета, просто немного другого. Люди делились на пассивных лентяев, которые к сорока годам потеют, когда утром проходят от двери дома до калитки за почтой и обратно, и на активных, которые видят в лени смерть без смерти и пытаются найти себе какое-нибудь занятие, но рано или поздно они напоминают каких-то кретинов-философов, валяющихся в ванне с вареньем и горланящих о корочке черствого хлеба.

Жизнь в этих местах была слишком любезна к людям и, в то же время, беспощадна, рано или поздно она превращала их в бурдюки, наполненные вином и фисташками, с пустыми глазами, с широкими ртами , с опущенными уголками глаз. Они, как племя с культом живота, лелеяли свое брюхо, будто натирая его жиром, чтобы оно сияло боевой раскраской на солнце.

Твое появление в трактире стало неожиданностью не только для меня. Рассказ трактирщика превратил твое появление в Явление. О тебе никто ничего не знал, поэтому, естественно, из собственной гнили каждый вылепил кусочек твоей статуи, которую собрали и поставили на центральной площади. Каждый стал вносить коррективы. Я слушал их и представлял себе, как из проститутки, сбежавшей от плетки хозяйки борделя ты мгновенно превращаешься в дочку садовника из соседнего поселка, которую с позором выгнали с курсов машинисток и которая теперь скитается по деревням в поисках незадачливого женишка (а по ночам шарит по амбарам с бандой из двух молодцев! — какое бы это было бы для них счастье, если бы они потеряли хотя бы половину запасов питья и еды, они даже не задумывались над этим!), ты моментально становилась дочкой некоего промышленного магната, скрывающейся от брака по расчету и плавно перетекала в незаконнорожденного ребенка префекта, которую поручили убить главарю местного убогого подобия гангстеров. Не знаю, долетали ли до тебя тогда обрывки этого парада человеческой фантазии. Двух рыбоголовых поначалу записали в беглых душевнобольных, потом в глухонемых из недавно сгоревшего приюта (не смотря на то, что один из них вполне внятно спросил в трактире сигарету), а после и вовсе забыли о них, очарованные твоей площадной славой. Даже та несчастная песенка, которую стойко выдерживали клавиши трактирного пианино, не особо популярная прежде в этих местах, стала началом вечерних танцев в субботу.

Я, наверное, забыл о тебе первым. Через неделю, засыпанный песком Сна, исчез памятник Тебе из человеческих сплетен. Только трактирщик изредка кряхтел за стойкой, вспоминая несносную девчонку, развалившую чуть ли не пол-трактира.

Форте

Наше бетонное чудовище. Наше бетономешальное чудовище. Наш гипермиксер, плавно перемещающий кучи разноцветных касок, плотно натянутых на головы, плавно перемешивающий их, дробящий их в семьи, слепливающий их в компании, фирмы, партии, катающий их в чреве своего метро. Облезлый старик, обклеенный разноцветной рекламой, он своими сухими пальцами расставляет миллионы фигурок на гигантской шахматной доске, а потом трясет ее и беззвучно смеется, глядя, как забавно дергаются безмолвные короли и пешки. Нет правил, по которым нужно жить, нет русла, по которому нужно плыть. Непонятно, то ли это ревущий поток, то ли болото, пора ставить парус или поднимать перископ. Все играют в одну жестокую игру, хотя каждый считает, что играет в свою и добрую. Дорогие проспекты стоят ровно столько же, сколько заброшенные переулки. Деревья превращаются в мох, который сдирают шпателями уборочные машины. Витрины — это плотины, сдерживающие потоки помоев. Над головой, словно решетка, провода, крыши, трубы заводов, фонарные столбы. Из кранов по утрам подают снотворное, чтобы хватило на целый день. Летом грязные останки сугробов засаживают фиалками и анютиными глазками.

Счастье ли — писать любовные послания на досках заборов, рвать цветы-мутанты, проросшие на крыше, играть в прятки с любимой в лесу из бетонных свай, учиться целоваться по брошюркам, перешептываться через электропровода, заворачиваться в целлофан и капрон на первое свидание, петь серенады вместе с цифровым аудио в пол-аэродрома.

Я всеми силами пытался выковырять тебя из этого хитросплетения кабелей, витых телефонных шнуров, лент факсовой бумаги. Увезти в чащу. Хоть на два дня. Купаться в осоке, бегать по лугу, послушать соловья в ночном лесу, когда луна серебряными рыбками играет в луже источника, смотреть, как кузнечики прыгают по твоим коленям. Окунуться в теплый ручей и, замерев, смотреть, как доверчивые верховодки плавают вокруг меня, как в такт песне летнего луга раскачивается коряга, пуская круги по быстрой воде. Так хотелось забыть о кофе, сигаретах, тостах, колбасе и пиве и попить теплого молока, сунуть в рот душистую соломинку. И твои губы, они пахли бы полевыми цветами, а не душистым табаком и эссенциями. Лето качало бы нас в витом гамаке под гудящими соснами, иволги ругались пересвистом, вдалеке пускала солнечные зайчики река.

Тут хочется написать: «И вот однажды…» Написать неправду, которую так хотелось когда-нибудь прожить.

Мы познакомились так, что я не помню этого. Что вообще нужно, для того чтобы запомнить это? Вынести тебя из-под рушащихся балок пожара, плачущую и закопченную? Подсесть к тебе, рыдающей на парковой лавочке из-за маминых нравоучений? Неловко задеть плечом в переполненном трамвае? Споткнуться о твою ногу на театрально-пластилиновой вечеринке имени Праздничной зевоты? Не знаю, я просто познакомился с тобой, просто подстроил первое свидание, просто заезжал к тебе вечером, просто выдумывал предлоги, чтобы увидеть тебя. Все это было так просто. Просто потому, что я любил тебя. Мы просто целовали друг друга, не обращая внимания на окружающих, просто плевали на их ухмылки, добрые и подлые взгляды. Для того, чтобы интриги и сплетни не закрутили нас в своем водовороте, все должно было быть предельно просто.

Все хитросплетения и измышления мы оставляли между собой, играя друг с другом, изображая из себя то сероглазых дипломатов — сплошь любовь и верность, то стратегов в дымящихся руинах, демонстрировали взаимную апатию, ожидая, кто первый ошибется, прыгая по острым зубцам наших крепостных стен. Лишь только гостеприимные лапы общества отпускали нас восвояси, как мы тотчас гримировались, одевали яркие перья костюмов и принимали неестественные позы. Прилюдные любовь и нежность перекрашивались мгновенно выдумываемыми текстами, подчеркнутыми жестами, грим скрывал свет в глазах. Купаясь в фальшивой романтике, мы захлебывались идеями уничтожения. Только иногда, устав от поединка, мы садились на диван, я клал тебе голову на колени и мы смеялись над только что сыгранным фарсом. И в эти минуты ощущение необходимости друг в друге становилось особенно острым, воплощалось чуть горьковатым привкусом неизбежного расставания. Мы смотрели во влажные глаза друг другу и сдерживали слезы.

Сальто-мортале

Сегодня я в последний раз вышел ночью на кухню, в последний раз поставил чайник, в последний раз булькнул в чашку, в последний раз закурил, в последний раз затушил и в последний раз вернулся в нашу постель. Знай я, что это больше никогда не повторится, наверное, мои действия несли бы на себе печать какого-то пафоса и торжественности, наполнены философией, которую не замечаешь в обычных действиях. Я нырнул под одеяло, обнял тебя и попытался заснуть. Но сон каждый раз словно отскакивал, как только я слишком крепко цеплялся за него. Он ласкал меня пушистыми ладошками, дышал на меня теплым воздухом отдыха, а потом беззвучным хохотом отталкивал и повторял так снова и снова. Он был какой-то белый пушистый малыш, играющий со мной. Я никак не мог поймать его, моя рука по-прежнему ощущала твое тепло. Это тепло становилось все жарче, но твой покой и дыхание не нарушались. Я понял, что это не ты нагреваешься, это я холодею. Но я еще не ощутил всю фатальность, иначе я закричал бы или дернулся, разбудил бы тебя. Я продолжал гоняться за белым малышом, и вдруг он разбежался и прыгнул в меня. Я мгновенно замер и забылся.

Через секунду я очутился в чем-то другом, будто в камере и передо мной пробежала отрывками воспоминаний, лицами, предметами вся моя жизнь. Пробежала и остановилась там, где стояла наша кровать. Там лежали ты и я. Так я умер.

Я не мог стерпеть той сцены, которая произошла бы утром, когда один из нас остался бы равнодушным к будильнику, поэтому я, выражаясь примитивно, улетел. Я хотел посмотреть на то, что видел только в электроннолучевых извращениях телеэкрана, на глянцевых обложках, картинах, то, о чем читал в письмах друзей. Я стал полностью свободен и, наслаждаясь этим, стал путешествовать по миру. Я освободился не только от тела, но и от всего, что оно требовало. Это оказалось больше, чем просто сэндвич с кофе, выходной костюмчик, тарахтящая игрушка с четырьмя дверьми, в общем, просто комплекс желаний обывателя. Мне не хотелось ничего, пожалуй только чистой эстетики. И вдруг я вспомнил (спасибо, что память — это не сгустки бульона под черепной крышкой), как в первый раз увидел тебя. Это было в каком-то захудалом кабаке в глухой провинции, где я пытался открыть свое дело. Не знаю, поняла ли ты наконец, что мы познакомились именно тогда. Я вспомнил все, твою глупую песню и плач трухлявого пианино, твой взгляд, который должен был меня кремировать, вспомнил, как ты разболтала на пару месяцев своими легкими ножками провинциальное болото желудочного сока, давно переварившее все, что когда-то в него попало. Из-за твоего пятиминутного визита в развалюху-таверну из булькающе-сопящей феерии был выведен даже префект, когда стали поговаривать, что ты — его незаконнорожденная дочь. Он потребовал, чтобы в местной газете опубликовали его полную биографию, исключающую даже намек на твое появление на свет. Я так отчетливо вспомнил все это и понял, что не хочу потерять желание быть рядом с тобой. И я был рядом, только не мог подать виду, боясь превратить твою жизнь в кошмар.

* * *
Когда в твоей жизни появился тощий коричневый, вечно шмыгающий носом, с зализанными набок прядями и длинным худым лицом, я обрадовался тому, что никто не сможет тебе заменить меня. Я вернулся к своему закопанному телу, с трудом втиснулся в него и остался ждать тебя. Я изредка выкарабкиваюсь на поверхность, чтобы почувствовать, как ты щекочешь меня носками ботинок, щекочешь Мою траву. А потом, когда ты уходишь, я, даже не провожая тебя, залажу обратно в свои мощи и жду когда ты придешь ко мне, на пятнадцать минут или навсегда.

Отметить: Alive

Материалы по теме:

Небо Еду как-то в поезде, смотрю в окно, любуюсь пейзажами — поля, чуть дальше лес, небо. Все как всегда. Но, замечаю, к эстетному чувству созерцания природы добавляется нечто постороннее…
Парочка бракованных фото Ночью выпал, считай, первый снег.
Приключения чешуйки Здравствуйте. Я маленькая серебристая чешуйка карпа, который носится по пруду как оголтелый, потому что никогда не может наесться. Живу я возле хвоста. Это не очень хорошее место, потому что мотыляешься целый день из стороны в сторону.
Комментировать: Alive