Амнезия

Амнезия

Амнезия
Я родился в середине прошлого века, в небольшом городке на берегу быстрой реки. Своих родителей я не помню, кажется, они были славными людьми, живущими крайне простой жизнью. Возможно, у меня были братья и сестры, во всяком случае, у моих родителей я был не один.

После каждой очередной зимы, как и полагается, приходила весна и так далее, вплоть до новых холодов. Не могу сказать, чтобы мне нравилось больше какое-то одно время года, каждый сезон был по-своему хорош.

Так я достиг совершеннолетия и уехал в другой город побольше, что стоял на берегу другой реки, не такой быстрой как та, которую я знал до этого, но очень полноводной и широкой.

Новый город встретил меня холодами, холод проникал мне под одежду, заставляя постоянно прибавлять шагу, и прятать лицо в фиолетовое кашне из шерсти.

Вокруг меня шли незнакомые люди, и из их ртов маленькими облачками пара выходило их теплое дыхание. Впрочем, все это лишь мои догадки, утверждать, что виденные мною клубы пара действительно являлись их теплым дыханием, я бы не стал. Просто мое дыхание было теплым, с помощь него я согревал руки, поэтому я и подумал, что и их дыхание должно быть теплым, но вполне может быть, что я ошибаюсь.

Было темно, и в окнах загорался свет. Должно быть я искал что-то, или кого-то, и нашел, потому что поселился в доме под номером 78, что стоял на улице названия которой я не припомню, кажется оно начиналось на букву Т или возможно О, но это и не важно, важно другое — в том доме было вполне тепло: и я смог наконец как следует согреться.

Какая-то старая женщина, возможно, это была моя бабушка, или какая-то другая родственница, выдала мне ключи, чтоб я сам мог открывать и закрывать двери приходя и уходя когда только того пожелаю.

В доме было немало мебели: круглый стол покрытый белой скатертью, стулья, буфет со множеством красивой посуды, комод (также, как и стол покрытый белой тканью), на котором стояли три фарфоровые статуэтки и две синие керамические вазы вмещающие в себе пластмассовые розы и лилии. Одна из фарфоровых статуэток была немного повреждена, две другие не имели никаких видимых изъянов.

Говоря о доме, я совсем забыл упомянуть, что он был очень велик, а старой женщине в нем принадлежала лишь малая его часть, то есть одна маленькая комната, прочие комнаты и квартиры принадлежали соседям.

Чтобы попасть в упомянутую комнату, необходимо было пройти по длинному узкому коридору, по обеим сторонам которого имелись вереницы закрытых или открытых на половину дверей. Когда кто-либо проходил по коридору, двери либо приоткрывались, либо открывались совсем широко и из них показывались заспанные или бодрые лица людей. Люди улыбались и кивали в знак приветствия, но далеко не всегда — иные хмурили брови и вели себя так, будто были на что-то рассерженны или удивлены.

Первым делом я должен сказать, что припоминаю количество дверей — их было десять, включая и ту, за которой находилась упомянутая комната. Мало-помалу я узнал всех жильцов:

За первой из дверей жила семья из трех человек: мужчина, женщина, и их ребенок, сын или дочь. Мужчина был лысоват и носил куртку, какую носят военные летчики. Возможно, он и был летчиком. Женщина была лет двадцати семи, очень красива, она одевалась в зеленое пальто с лисим воротником, и в такую же меховую как и лисий воротник шапку. Сапоги она носила на высоком каблуке, не слишком широком, но и не на шпильке. Их ребенок (все-таки это был мальчик) часто бегал по коридору. (Я не называю имен, потому что не помню).

За второй дверью проживали мужчина и женщина, гораздо старше, тех что жили за первой, кажется у них не было детей.

Возможно, они не были мужем и женой. Женщина была толста и страдала одышкой. Мужчина очень часто выходил в коридор и курил сигареты, стряхивая пепел в консервную банку с красной этикеткой. Одевались они крайне скромно: он носил черное драповое пальто с цигейковым воротником и черную кроличью шапку с истрепанным задником, она тоже носила черное пальто с цигейковым воротником, шапку же имела вязанную и совсем не черного, а нежно-розового цвета.

За третьей дверью жили молодожены с родителями мужа. Он уходил очень рано и возвращался поздно. Одевался неплохо, но, кажется, не слишком тепло, куртка его была не по сезону тонка, и к тому же он не носил шапки.

Она одевалась модно- в теплую куртку из синей болоньи, на пуху, и вязаную шапку-ушанку синего же цвета, хотя саму ее вряд ли можно было назвать красивой. Кажется она была студенткой или возможно парикмахером.

Его отец одевался в овечью шубу, обшитую серой тканью и в рыжую собачью шапку.

Его мать, носила бежевое пальто и клетчатую шаль. Она имела физический недостаток — ходила, подволакивая правую ногу.

Четвертая дверь принадлежала человеку лет сорока, из-за нее всегда был слышен женский смех, но тех, кто смеялся этим смехом, лично я никогда не видел. Человек же тот носил что-то вроде черного плаща на теплой подкладке и черную фетровую шляпу.

Если он замечал меня, когда я проходил мимо, то вот он-то и кивал мне приветливо.

Думаю, если б я как-нибудь завел с ним какой-нибудь дружеский разговор — мы возможно даже смогли бы с ним подружиться.

Пятой по счету дверью, была дверь маленькой тихой старушки, она никогда не покидала пределы квартиры, поэтому всегда была одета в пестрый застиранный халат и повязывала голову ситцевым платком с красно-оранжевыми цветами по белому полю. К ней приходила какая-то женщина, возможно дочь.

За шестой дверью, с правой стороны, напротив двери тихой старушки, жил пьяница, потому что этот человек пьянствовал. К нему часто приходили гости, такие же шумные как и он сам. Одевался он в серый ватник и черные валенки с черными калошами, голову же покрывал серой солдатской шапкой-ушанкой со следами от кокарды. Не думаю, что он был когда-либо военным, скорее всего эта шапка была ему кем-то подарена, слишком уж он сильно не походил на солдата.

Седьмая дверь отличалась от прочих, она была не рыжего как все, а белого цвета, за нею жила пожилая интеллигентного вида женщина, возможно врач или библиотекарь. Она носила очки, была очень надменна и одевалась в черную искусственного меха шубу и такую же шапку. Эта женщина никогда мне не кивала, а только холодно сверкала на меня огромными серыми глазами, величина которых должно быть была преувеличена из-за очков. Впрочем, утверждать это, определенно, я бы, опять же, не стал.

За восьмой дверью жил я, и та самая старая женщина, что дала мне ключи. Для удобства назовем ее Лиза, хотя возможно ее звали и по-другому. Она расспрашивала меня о моих родителях, и я ей что-то должно быть о них рассказывал. Что именно мне так и не удается вспомнить. Она объяснила мне, что люди из других комнат не любят когда по коридору слишком часто ходят посторонние люди, а меня они таковым считают, потому что я не прописан, и посоветовала мне без нужды из комнаты не выходить. Лиза одевалась в коричневый плюшевый жакет и фетровые ботинки, на голову же всегда повязывала серую пуховую шаль.

Я носил зеленую куртку на подкладке из искусственного меха, вязаную серую шапку, фиолетовое кашне, синие джинсы и черные сапоги на натуральном меху, это я помню точно.

Следующая, девятая дверь была всегда приоткрыта. Там жили муж и жена, оба любили выпить, потому что, так говорила Лиза, и жилец из-за шестой двери был у них частым гостем, так же как и они, в свою очередь, не редко захаживали к этому человеку. Еще эта женщина любила петь песни, и у нее был неплохой голос, хотя выглядела она очень плохо и плохо одевалась, впрочем, и ее муж одевался плохо.

Она, возможно, имела какое-то отношение к сфере искусств, потому что у нее кроме всего, возможно, имелось пианино, так как иногда из той комнаты слышалась музыка. Он, то есть ее муж, бил ее, так как часто из-за той двери доносились женские крики и плач.

За последней, десятой дверью жили две девушки-студентки. Впрочем, эта комната принадлежала кому-то другому, и они в ней были всего лишь квартирантками. Кому именно принадлежала эта десятая комната я не знаю, или не помню.

Одна из тех девушек одевалась в рыжую дубленку и белую меховую шапку явно из натурального меха. Другая девушка носила желтоватую шубу искусственного меха и вязаную желтую шапочку с помпоном.

Возможно, все эти подробности имеют мало значения и совсем ни как не помогут мне в поисках истины, но вероятно и другое — не исключено, что все это было совсем не случайно и в этих моих воспоминаниях есть какой-то тайный смысл. Во всяком случае, упоминание этих деталей моей жизни, я, думается, могу посчитать небесполезным, потому что это может как-нибудь пригодится в дальнейшем.

Итак, я жил в комнате под (по нашему исчислению) номером восемь, и имел от нее ключи. Волею судьбы я работал в каком-то заведении культуры, должно быть художником, потому что я точно помню, что имел дело с красками и кистями, и писал какие-то транспаранты. Простая логика подсказывает мне, что если уж я работал художником, то должен был бы закончить соответствующее учебное заведение, но, к сожалению, я этого вспомнить не могу. С другой стороны, не думаю, что я был самоучкой, потому что неплохо рисовал и даже писал картины.

Две из них я прекрасно помню, на первой было изображено следующее:

Некое подобие темного леса, по форме напоминающего две гигантские коралловые ветви, обрамляло всю мизансцену наподобие кулис, а на дальнем плане как бы театральным же задником высилось серо-синее небо с утренне-бледной луной и полоской синего леса у линии горизонта.

На первом плане имелось несколько фигур людей и животных. Слева была до мельчайших подробностей натуралистически выписана смеющаяся старая дама в лиловом муаровом платье раскачивающаяся в плетеном кресле-качалке.

Прямо у ее ног был виден расстеленный плат или скатерть, на которой возлежала большая красивая рыба, возможно сом. Чуть правее от нее, вернее за ней, (имеется ввиду за дамой) стоял некий человек в укороченных штанах (возможно, в так называемых бриджах), и в лилово-золотистой ливрее, из чего можно сделать вывод — что этот некто являлся лакеем.

Волосы этого человека были причесаны на пробор, к тому же, как это ни странно над верхней губой у него росло несколько (пять или шесть) пар тонких щегольских усиков.

Этот лакей, назовем его уже теперь так, держал в руках средних размеров прямоугольное зеркало в деревянной резной раме старинной работы. В зеркале отражалась часть лица смеющейся старой дамы.

Далее, в самом центре холста (имеется ввиду на первом же плане) были изображены: карлик трубящий в золотой рог и красная курица клюющая зерна. Карлик был облачен в шутовской колпак, розово красное трико и остроносые готические башмаки, из чего мы можем сделать однозначный вывод — что этот карлик был ни кем иным как шутом.

Он надувал толстые щеки, выдувая из золотого рога веселые звуки, и резво пританцовывал вскидывая короткие ножки. За этим шутом, в глубине холста танцевал босой пьяный мужчина в холщевой рубахе и холщевых же блеклых штанах. Он взбрыкивал ногами, смеялся и размахивал зажатым в правой руке измятым головным убором, возможно, это был какой-то подвыпивший крестьянин. Сразу за его спиной виднелся широкий проход между двумя кулисообразными и напоминающими ветви кораллов частями темного леса. Этот проход переходил в далекую перспективу с упомянутой уже полоской синеватого леса у самого горизонта.

В правой части, на первом плане, имело место изображение лежащего на земле сломанного велосипеда, толстой обнаженной женщины бегущей на ходулях за высоколетящим белым мотыльком, и наконец, имелось изображение маленького лилового детеныша слона. Женщина была повернута к зрителю спиной, вернее крепкими и сочными рубенсовскими ягодицами, а слон весело трубил в хобот.

На второй картине была написана зимняя долина с излучиной замерзшей реки.

На первом плане, слева, широкими смелыми мазками был дан образ бегущего человека, в ватнике, валенках и в шапке-ушанке с одним запавшим направо и слегка оттопыренным ухом. В руках у бегущего человека имелся вскинутый в нетерпение топор. Человек бежал, перепрыгивая через полыньи к фантастически огромной туше, по-видимому, только что зарезанной свиньи. Эта огромная свинья с высунутым розовым языком, судя по всему величиной с пятиэтажный дом (свинья конечно, а не язык), лежала посреди долины вверх копытами. Справа от туши виднелась высокая гора, с самой вершины которой уже катились к ней (к туше) человек десять, с такими же, как у человека в ушанке, топорами. Слева от туши, у заснеженного дерева стояло несколько подвод запряженных лошадьми. Люди давно уже облепили тушу со всех сторон и прорубили в ее боках широкое сквозное отверстие. Дети весело карабкались наверх по приставным лестницам, кто-то перекинул с одной распростертой в небо свинячьей ноги на другую веревку и устроил качели. Парни и девушки с хохотом раскачивались на них, взлетая к небесам.

Конечно же, я не искусствовед (хотя с уверенностью утверждать не берусь), но художественные достоинства двух этих композиций, по-моему, неоспоримы.

Судя по всему, в первой показана перспектива уходящего в историю крестьянства, во второй же я, возможно, попытался показать его грядущее светлое будущее.

Если же мне так близка крестьянская тема, то можно предположить, что по происхождению я, возможно, выходец из крестьянской среды.

Так вот, я работал в культурном учреждении, возможно, в каком-нибудь доме культуры и творчества. Скорее всего, там я и познакомился с той женщиной, в нее-то я и влюбился.

Кто именно она была, сейчас я сказать не могу, и даже не помню ее имени, но я отчетливо запомнил ее лицо и фигуру: красивые зеленые глаза с длинными темными ресницами, тонкий нос, плавно закругляющаяся, как бы чуть припухшая, нижняя губа и чуть истонченная верхняя; плавный овал подбородка, высокая шея с тремя морщинками не имеющими отношения к старости; изящная ее головка с коротко стрижеными спереди волосами, имела на затылке пышный каштанового цвета хвост, свободно ниспадающий на покатые мягкие плечи. У нее была небольшая упругая грудь, с крупными твердыми сосцами, округлые бедра и стройные ножки с маленькими красивыми ступнями. Ее лоно было украшено блестящими как мех горностая, но мягкими и текучими, как шелк волосками, а само преддверие его всегда было чуть выпуклым, твердым и влажным. Оно напоминало бутон еще не раскрывшейся, но готовой вот-вот раскрыться розовой розы, с маленькими капельками росы, или уже пол часа как закончившегося дождя. Там внутри него всегда было поразительно горячо, это напоминало мне что-то давным-давно позабытое, но такое родное и согревающее доброе, что даже сейчас глаза мои увлажняются от благодарности, за те счастливые часы, или даже дни, или даже годы когда мы были вместе.

Она была одета в синие джинсы, серебристый свитер с широким воротником; поверх того на ней был накинут болотного цвета плащ (или возможно, это правильней было бы называть пальто) с подкладкой из натурального меха; плащ имел множество накладных и прочих карманов, молний и заклепок. На голове у нее была одета шапка, такая же как и плащ (имеется ввиду цвет и вообще стиль), напоминающая по форме панаму воздушных десантников, однако, естественно, этот головной убор имел теплую подкладку. На ногах же у нее были одеты красивые и добротные сапоги из натуральной коричневой кожи, с натуральным же мехом внутри.

Кажется, мы все собирались ехать куда-то на маленьком синем автобусе. Возможно в какой-то колхоз. Да, да, именно в колхоз, там на маленькой ферме, в красном уголке, нас уже кто-то ждал. Почему они нас там ждали? Об этом я с уверенностью судить не могу, но могу предположить, что у нас с ними была некая особая договоренность. И вот мы поехали. Было очень холодно и в пути мы выпили немного водки, полагаю, для того, чтоб не слишком замерзнуть. Девушки же наши опьянели больше, нежели мы, а ведь им предстояло играть спектакль. Да, именно! Вот я и вспомнил — девушки должны были играть какую-то одну из пьес Чехова, возможно, «Вишневый сад».

Переживали мы зря, спектакль приняли на ура.

Всю обратную дорогу, мы ехали с ней рядом, и, в темноте, наши руки встретились. Как же все-таки жаль, что я не могу вспомнить ее имени!

Для удобства я назову ее Жанна, почему-то мне кажется, что, возможно, ее так и звали. Впрочем, возможно и Анна. Однако, все-таки имя Жанна мне нравится больше, пусть будет Жанна.

Нас было семь или пять человек, я уже не помню гендерное соотношение. Странно, откуда я могу знать этот термин? Возможно, это как-то связано с предметом моего исследования?

Так вот, вся замерзшая компания отправилась в гости к Жанне, предварительно заглянув в гастроном, для того чтобы запастись вином, кажется «Рислингом». Возможно, позже всех явился водитель автобуса, потому что он раздобыл где-то вкуснейший свиной рулет с пряностями и чесноком, а кроме того он, кажется, еще принес водку, или что-то похожее на водку. Не исключено, что свиной рулет имеет какое-то отношение к сюжету одной из описанных мною выше картин.

За тем столом я сидел рядом с Жанной, мы пили вино и закусывали его вкуснейшими рыбными консервами в горчичной заливке, но, возможно, пили еще и водку и заедали ее уже упомянутым свиным рулетом. Определенно, я запомнил вкус этого рулета. Он был сделан из сала с красивыми мясными прослойками, был изумительно нежен, мягок и ароматен. Из пряностей там скорее всего присутствовали: черный и красный перец, кориандр, укроп, тмин, и гвоздика. Ну и, конечно же, в нем был чеснок, много чеснока, но не слишком, он не заглушал прочих приправ.

Кажется, водитель автобуса, толи в шутку, толи в серьез поднимал тосты за свободную любовь. Все много веселились: пели песни, танцевали, обнимались, целовались, курили и шутили. Потом, не помню как, но мы с Жанной остались одни в темной комнате. Впрочем, в соседней комнате была еще какая-то пара, возможно подруга Жанны со своим любовником.

Всю ночь напролет мы целовались и ощупывали друг друга, кажется, мне так и не удалось тогда овладеть ею, кажется, она почему-то мне этого не позволяла сделать, но, впрочем, и не прогоняла. Диван скрипел, было очень жарко, а снять штаны я почему-то не решался. Наверное, потому что мы были с нею знакомы всего лишь один или два дня, и эта наша совместная ночь была у нас первой.

Когда начало светать, я встал и подошел к окну: оказалось, что именно в ту памятную ночь выпал первый снег. У меня даже вырвался возглас восхищения: возможно я сказал — ух, ты! Впрочем, не исключено, что я сказал что-то нецензурное, но это было мною сказано так искренне, что Жанна совсем не обиделась, а тоже встала, подошла к окну и тоже сказала — ух, ты!

Не помню — завтракали ли мы тогда? Кажется, Жанна сказала, что на работу нам не следует идти вместе, потому что могут пойти сплетни, так как оказалось, что у Жанны есть муж, который в данное время находится в море, потому что — не исключено, что он моряк, кажется, торгового флота.

Странно то обстоятельство, что поблизости не было никакого моря, и наверняка я задавался тогда вопросом — как же ее муж может быть моряком, если поблизости нет никакого моря? Впрочем, не исключено, что он ездил к морю на поезде, или на самолете, что наверняка было для него очень неудобно.

Мы шли на работу разными дорогами, и встретились только на пороге культурного учреждения, но однако и виду не подали, что прошедшую ночь провели вместе.

Вечером я пошел ее провожать, и она пригласила меня на чай. Кажется, я предчувствовал что-то грандиозное и великое, способное изменить все.

И действительно, как только мы вместе с нею вошли в ее дом, уже в прихожей, она повернулась ко мне, обняла меня за шею и нежно поцеловала прямо в губы.

О том, что было дальше, я могу лишь догадываться: кажется, мы допили остатки вчерашнего вина и, возможно, потушили свет, потом легли на диван, или на кровать, что стояла в другой комнате, которая на этот раз была пуста.

Смутные воспоминания подсказывают мне, что я, наверняка, разделся, и она тоже разделась. Потом я, возможно, стал гладить ее в области промежности, так что там все сделалось горячим и липким. Она в свою очередь взяла в руки мой твердый уже пенис, и начала нежно поглаживать его в области головки, постепенно снижаясь до области мошонки, и наоборот. Да, это так и было, именно так.

Потом она принялась целовать меня в шею, далее в грудь, после в живот: и вот наконец коснулась своими горячими губами набрякшей, туго накаченной кровью, головки моего как бы подрагивающего пениса.

Однако, только сейчас я вспомнил, что прежде чем лечь в постель мы вместе с нею приняли одну на двоих ванну. Но, впрочем, это обстоятельство принципиально ничего не меняет, а только лишний раз напоминает о ее чистоплотности.

Кажется, в те минуты мне было неимоверно хорошо, потому что я очень долго не смог сдерживать этого, и это мое желание выплеснулось прямо в нее. Конечно же она не прервала нежных движений своих восхитительных губ и нежных движений своего умелого языка, однако семя мое она не проглотила, а, только когда уже все закончилось, выплюнула в ладонь с зажатой в нею тряпицей, это я помню совершенно точно.

Потом, она, кажется, включила настенный ночник в форме цветка розового лотоса, сходила на кухню, и вернулась с жестовским подносом в руках. На подносе стояла тарелка (с золотой каймой) с шестью вареными яйцами, еще там лежали одна или две очищенные лукавицы, несколько кусочков черного хлеба, нож и еще стоял майонез «Провансаль» в маленькой стеклянной банке. Она нарезала лук тонкими ломтиками и очистила яйца. Кажется, мы намазывали эти яйца майонезом, клали сверху ломтики лука, и ели все это, вместе с несколько черствым уже хлебом: и это было очень даже вкусно и восхитительно.

Подкрепившись, мы снова предались любовным играм, только теперь: я лег на нее сверху, и полностью проник в ее горячее лоно, в то время как она, возможно, как-то изловчившись нежно поглаживала мои яички. Через какое-то время, кажется, она очутилась на мне, и, так, прижавшись к моей груди, не мешала мне ни чуть задавать темп наших ритмичных движений. Потом она выпрямилась, и сидя на мне сверху сама начала контролировать темп, заведя руку себе за спину, и перехватив указательным и средним пальцами мой пенис у самого его основания. Думаю, так продолжалось не менее десяти минут, потом, скорее всего что-то изменилось, более или менее, но мы продолжали продолжать. Должно быть, утром мы не пошли на работу, потому что заснули только утром, а проснулись уже только вечером, и вновь продолжали продолжать. На третий день, кажется это была пятница, кто-то долго стучал к нам в дверь, потому что электрический звонок мы отключили, впрочем, как и телефон.

Так продолжалось довольно долго, возможно два или три года, потом я вдруг обнаружил, что женат, и совсем не на Жанне, а на какой-то толстой, некрасивой, и сварливой женщине, и был очень удивлен, и тем недоволен. Возможно, это как-то связано с описанной мною выше картиной, так как ягодицы женщины на ходулях были весьма схожи с ягодицами моей жены. Но была ли та женщина действительно моей женой? Я в этом до конца не уверен. Простая логика подсказывает мне, что вряд ли бы я добровольно предпочел ее Жанне, а ведь я помню, что у нас с Жанной несколько раз заходил серьезный разговор о браке. Что могло произойти между нами, и почему я женился на той женщине? На этот вопрос у меня ответа нет, и я могу лишь строить предположения.

Возможно, причиной нашего с Жанной разлада (а таковой должно быть имел место), было то обстоятельство, что Жанна уже была замужем. Впрочем, я точно помню, что она говорила о том, что официально с мужем была разведена, и только по их негласной договоренности все еще считалась замужней.

Так или иначе, но эта ужасная женщина жила со мной под одной кровлей, и более того спала со мной под одним одеялом. Кто это? — спрашивал я, и ее и себя, — как ты могла оказаться в моей постели? На эти вопросы я лишь разводил руками, а она хохотала дьявольским хохотом.

Вот и сейчас я спрашиваю себя: почему бы тебе не вспомнить лучше что-нибудь более приятное?- но все равно помню ее, я помню, как она выглядела:

Во-первых — глаза: глаза у нее были большие и злые, неопределенного цвета. И далее: жидкие сальные волосы цвета земли, нос толстый с горбинкой; короткая шея и злые, тонкие губы; зубы очень мелкие и острые, уши большие. Лицо круглое с сильно выпирающими скулами; лоб низкий, подбородок заостренный, скошенный. Что касается остального: то грудь у нее была средней величины, очень острая и обвисшая, с какими-то круглыми коричневыми пятнами вместо сосков. Ниже же у нее начинался жирный квадратный живот, переходящий в громоздкие ягодицы на двух ногах-колоннах с гигантскими искривленными ступнями похожими на две когтистые лапы. И, наконец, лоно! О, оно было чудовищных размеров, изборожденное сетью причудливых по форме морщин и складок, поросших грубыми длинными волосами напоминающими щупальца глубинного океанского моллюска. Одевалась же она в шубу из искусственного каракуля, в грубую же белую шаль из искусственной шерсти, и в черные сапоги из искусственной кожи с искусственным же мехом внутри.

Я очень болезненно все это выносил, уходил из дома как можно раньше, и приходил за полночь.

В то время я одевался в синие вытертые джинсы, черный растянутый свитер, пуховую синюю куртку, ондатровую шапку, коричневые кожаные ботинки на искусственном рыжем меху.

Кажется, я работал старшим хирургом в районном госпитале при Академии, и резал по живому, спасая жизни, до тех пор, пока мой скальпель не вываливался из моих рук сам собой: только тогда я был вынужден прекращать работу, и отправляться домой.

По-видимому, я сам, самостоятельно постиг искусство врачевания. Этого я точно не помню, но меня до сих пор тошнит от одного запаха человеческой крови. Следовательно, я не имел диплома хирурга. Ведь если бы я где-либо обучался этому ремеслу, то наверняка бы выработал в себе профессиональную невосприимчивость к чужой боли. Однако все это имеет, в данном случае, характер поверхностного бытописания, и не имеет отношения к сути интересуемого меня вопроса.

Итак, мы жили в каком-то убогом домишке на окраине города, кажется, рядом было старое кладбище, потому что всюду можно было наткнуться на разбитые могильные плиты из черного мрамора, испещренного траурными письменами. Возможно, летом там имелся еще обширный поросший зеленью огород с томатами и чесноком, или что-то в этом роде, однако зимой приходилось топить ветхую кирпичную печь, по два раза за ночь, иначе стены промерзали насквозь, и тогда даже пуховое одеяло не спасало от дикой стужи.

Эта печь пахла дымом, заплесневелыми кирпичами, мышами и раскаленным железом. Когда-то она вероятнее всего была выбелена известкой, но известка давно уже осыпалась, и красно-бурые кирпичи открылись для всеобщего обозрения подобно музейным экспонатам. Меня всегда занимало разглядывание этой печной композиции, состоящей из скопища красно-бурых пятен, черных и сизых трещин и щербин, накрепко спаянных геометрической сеткой из правильных прямоугольников. В во всем этом мне виделись разные удивительные вещи, то вдруг в линиях и пятнах внезапно проступали черты красивой молодой особы (несомненно это была Жанна), а то внезапно налетал воображаемый ветер и тогда чудесные видения обращались в ужаснейшие из видений — изобилующих сценами казней и пыток, при полнейшей моей неспособности что либо изменить. Хоть мне и не хочется об этом говорить: но в такие минуты мы совокуплялись с ней. Да, именно, совокуплялись. А как же еще это можно себе представить? Ведь я невыносимо страдал от этой чудовищной близости, ведь я любил Жанну. Я совсем не помню того, как и чем это кончилось, просто однажды, ранним зимним утром я сам нашел себя на операционном столе, с тех пор я ее больше не видел.

По всей видимости, мне оперировали грыжу, такая жизнь в конец подорвало мое здоровье и долгое время я не мог даже помыслить о Жанне, но, по прошествии, должно быть, недели или двух я возблагодарил Бога и вновь воспылал надеждой.

Те дни тянулись мучительно медленно, но тем не менее, кажется, сразу же за тем, как я пришел в себя — наступили изменения к лучшему, и в природе, и в жизни- и я встретил ее.

Впрочем, вот я и напутал… да нет же…

Тогда как и раньше была зима, да, именно, да, это было зимой.

В то утро я был внезапно разбужен странным предчувствием. Тогда я вскочил, выбежал в коридор, сорвал со стены огнетушитель и затушил очаг, потом оделся, вышел на улицу и минутах в тридцати ходьбы столкнулся с нею на углу Невского и Литейного, или возможно на каком-то другом углу. Она несла в руках букет из роз, кажется красных…

Впрочем… возможно, все было совсем по другому, ну конечно же: ко мне домой пришла ее подруга и принесла записку, в которой Жанна приглашала меня в назначенное время явиться по адресу, который и располагался как раз на вышеуказанном углу. Я купил цветы, и это были красные розы на длинных шипастых ножках. В половине восьмого вечера я отправился туда. Это была трехкомнатная квартира ее подруги, она любезно предоставила ее в распоряжение Жанны.

Квартира находилась как раз напротив дома самой Жанны, так что если хорошо присмотреться, то можно было увидеть лицо ее мужа сидящего перед камином. Я не знаю тот ли это был муж, что выдавал себя за капитана дальнего плаванья или кто-то другой, но Жанна не хотела надолго его оставлять и в тоже время (это было весьма заметно и странно), она получала удовольствие от осознания своей измены почти под самым его носом. Можно было видеть как этот человек назвавшийся ее мужем что-то усиленно пережевывал его уши, так и ходили вверх и вниз вдоль крупного лысеющего мужского черепа. Возможно, он ел сало, или возможно какую-то рыбу.

За окном же светили фонари и звезды, шел снег, а внутри окна — мы сидели рядом, пили белое вино и закусывали финиками. Она была все такая же красивая и нежная как и раньше, много смеялась и шутила. Она сказала, что у нее для меня есть сюрприз. Кажется, мы включили красивую музыку, и я по ее просьбе ненадолго зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел этот «танец любви».

Она была одета в лаковые черные туфли на высоком каблуке, и в лаковый черный пояс, или возможно ремень с большой серебряной пряжкой. Должно быть с потрясающей грацией хищной кошки она плавно двигалась из стороны в сторону, вращая натруженными белыми бедрами, оттененными темным треугольником в области лобка и потрясая маленькой белой грудкой с крупными розовыми сосками.

Потом она повернулась ко мне спиной, низко наклонилась вперед, и ее влажное лоно призывно блеснуло словно околдовывая, завораживая и возвращая к жизни все мое загрубевшее уже существо.

Мы были вместе несколько часов кряду, потом нужно было уходить, а в другом месте встречаться она не пожелала, и я, наверное, так и не успел у нее спросить, почему же собственно мы с ней расстались. Да, кажется, так все и вышло: я уходил с горьким чувством разочарования, она снова пропала из моей жизни, а для меня началась новая полоса потерь.

Впрочем, до сих пор, при попытках реально восстановить цепь тех далеких событий, меня не оставляет чувство похожее на сумасшедшую необузданную нежность. Мне кажется, что тогда все предметы и вещи были наполнены какой-то особой тайной жизнью, в соприкасании с которой душа моя отзывалась и начинала сладко резонировать в унисон всему окружающему. Тогда возможно я выходил на улицу и долго бродил по ночным улицам и площадям, иногда останавливаясь и запрокидывая взор к черному ночному небу с мириадами перемигивающихся и перешептывающихся звезд, я тоньше и гораздо глубже чувствовал все его величие и глубину.

Я одевался в строгую белую рубашку, в черный шерстяной костюм, в черное кашемировое пальто и черные кожаные ботинки с подкладкой из натурального черного меха.

Возможно, я работал каким-то руководителем:

Я крутился на вращающемся стуле, за серебристым пластиковым столом с хромированной металлической отделкой.

Я курил сигарету за сигаретой, втыкая дымящиеся окурки в хрустальную пепельницу. Время от времени, возможно, приходила некая особа и раскладывала передо мной несколько пачек каких-то бумаг, и тогда я брал в правую руку добротную и солидную ручку (с тяжелым золотым наконечником) фирмы «PARKER» и подписывал эти бумаги, белые или серые в зависимости от количества черных печатных букв.

Как я сделался тем, кем я себя припоминаю? Это мне неизвестно. Возможно, я что-то продавал, или наоборот покупал? Не исключено.

В конце дня я, возможно, садился в автомобиль цвета «металлик» и заезжал в один не слишком шумный ресторан. Должно быть, меня там знали и всегда поджидали, потому что метрдотель каждый раз учтиво склонял голову на бок, приветливо улыбался, принимая от меня пальто и сопровождал в уединенную уютную кабинку с розовым фонарем.

Розово-золотистые обои с танцующим ритмом в орнаменте, или возможно это был гобелен, производили на меня умиротворяющее психологическое воздействие, и я подолгу засиживался там почти ничего не кушая, кроме понравившегося мне салата из трепангов, или еще из каких-то морепродуктов; впрочем, потягивая виски, куря сигарету за сигаретой и думая о Жанне.

Ждал ли я кого-либо? Возможно.

Вероятно, даже, что приходила некая молодая женщина, и я совсем не помню уже как она была одета.

Она усаживалась напротив меня, или ко мне на колени, громко смеялась и закатывала похотливые глаза высоко за верхние веки, потом брала теплою рукою грустный мой пенис и нежно надавливала на него, до тех пор, пока он не оказывался у нее во рту.

Это последнее что я помню из той моей жизни респектабельного человека в черном кашемировом пальто.

Внезапно все изменилось: я целыми днями торчал дома в старой инвалидной коляске. На мне была одета белая утепленная епанча, майка с выцветшей синей надписью на английском языке, а еще синие спортивные брюки и черно-белые парусиновые туфли «лодочки». Я мог беспрепятственно кататься по всей большой и шикарно обставленной квартире.

Комнат всего было десять:

Гостиная была оформлена в стиле классицизма, она производила на гостей неизгладимое впечатление величия и гармонического единства формы и цвета. Пять бутафорских колонн с бутафорскими же ионическими капителями были выстроены в ряд вдоль стены с четырьмя высокими окнами, забранными плотными золотисто-пурпурными портьерами. В каждой из колонн имелась потайная дверца с секретом, а пространство со стенами светло пурпурного цвета членилось изящными золочеными пилястрами, золоченой же, прекрасного вида, лепниной с преобладанием элементов несущих в себе явно растительные мотивы, и светло бежевыми панелями с золотой обводкой в декоре. Прекраснейший плафон с не менее чудесной лепниной всеми своими декоративными элементами был соподчинен относительно изумительной хрустальной люстры с позолоченной бронзовой основой в виде Лаокоона искусной работы.

По стенам висело множество фамильных парадных портретов, а в сияющем высокохудожественном дубовом паркете отражалось двести пятьдесят массивных дубовых стульев с дорогим золототканым гобеленом в обивке расставленных вдоль тех трех стен, что не имели окон.

Устройство остальных девяти комнат было несколько попроще, однако, кажется, не на столько просто, чтобы совсем уж о нем не упомянуть.

Следующая комната являлась нашей столовой, ее отделка была выполнена в стиле «АР НУВО». Три больших окна были забраны в рамы с чуточку псевдоготическими с виду переплетами красного дерева.

По всему периметру стен, в полутора метрах от потолка имелся прекрасный, по орнаментальной пластике переплетающихся стилизованных лотосов и чертополохов, фриз тоже из красного дерева. Сами стены были покрыты изумительными по красоте обоями, в декоративном рисунке которых также преобладал флористический мотив противостояния лотоса и чертополоха. Впрочем, тот же мотив можно было наблюдать и на полу, редкостный по красоте текстуры паркет был уложен весьма и весьма недурственно.

Возможно, там имелся, кроме всего прочего длинный прелестный стол также из красного дерева. На ножках этого стола была выполнена редкостная по мастерству исполнения резьба в виде все тех же лотосов и чертополохов.

Двадцать пять стульев красного дерева с аналогичной резьбой по ножкам и спинкам были обиты, судя по всему, дорогим индийским крепжоржетом 1789 года, с золототканым рисунком все тех же лотосов и чертополохов. Потолок же в этом помещении был расшит золочеными планочками с искусной чеканкой, в декоративных мотивах которой так же угадывались антагонические переплетения лотоса и чертополоха. Надо ли уже лишний раз говорить, что и огромная золотая люстра была стилизованна лотосами и чертополохами?

Далее можно было попасть в первую из спален.

Здесь господствовал японский стиль. Пять или шесть золотых пуховых татами лежали одно на другом (уложенные в свою очередь на самые обычные татами) перед изумительной, по строгости линий, нишей в которой стояло маленькое декоративное деревце покрытое золотой аэрозолью. Стены были выкрашены белоснежно нежного цвета эмалью, а потолок был расшит золотыми планочками в форме маленьких стилизованных ториев. Окно же было очень просто — переплет выкрашен в черную масляную краску и оклеен рисовой бумагой.

Вторая спальня отличалась изяществом «АР ДЕКО». Стены, покрытые испанской глазурью нежно кремового цвета, украшали эротические картины старинных фламандских мастеров, вставленные в дорогие багеты из черепашьего панциря. Удобная откидная кровать из слоновой кости при желании могла быть спрятана в стену, а пол был устлан шкурами белых медведей и белых же шанхайских барсов. Окно прикрывалось жалюзи, выполненными также как и кровать из отличнейшей по качеству слоновой кости. Освещалось же все это с помощью пяти-шести бра изготовленных из раковин латиноамериканских трепангов.

Третья спальня была еще не достроена, и там имелось множество всякого строительного хлама. В одном углу стояла большая коробка с тиснеными золотыми обоями «А ля фараон», во втором углу лежала целая гора первоклассного дубового паркета привезенного мною в конце прошлого года с северного Кавказа. В третьем углу, вероятно, стояла бочка с обычным в таких случаях паркетным лаком фирмы ТИКУРИЛА. В четвертом углу лежал ворох прошлогодних пожелтевших газет. В центре же комнаты стояло три или четыре ящика наполненных золотыми планочками, не имеющими пока еще никакого декора.

Пятая спальня, явно рокайльная по стилю, отличалась обилием венецианских зеркал.

Кровать, выполненная из слоновой кости с позолотой, со спинками в форме раковин, занимала две трети всего помещения. Стены, затянутые натуральным китайским шелком небесного цвета, членились, как уже говорилось, многочисленными венецианскими зеркалами в искусных золоченых багетах. А плафон, с золотой люстрой по центру, расписанный сценами из жизни римского императора Тиберия, так же имел в своем декоре зеркальные вставки, таким образом лежа на кровати из слоновой кости можно было видеть свое отражение не изменяя позы.

Четвертая спальня в стиле ампир, возможно, и в самом деле была несколько перегружена атрибутами власти. Кажется, более всего в этом помещении преобладал мотив античных золотых грифонов, они были повсюду: на массивной и добротной кровати из чистого золота, на навершиях золотых платяных шкафов, на золотых картушах украшающих золотой потолок, на стенах в виде золотых горельефов, и так далее и тому подобное.

В шестой спальне господствовала эклектика, впрочем, это было весьма недурственно, кажется, нравилась всем.

Стены этой спальни были отделаны зеленым базальтом из лучших африканский копей. Не исключено, что внушительных размеров низкая кровать, в форме золотого бассейна, с четырьмя эбонитовыми скульптурами спящих негров, была доверху заполнена каучуковыми фруктами разных цветов, имеющими вполне убедительные ароматы и вкус, так что человек, укладывающийся в эту кровать, буквально утопал в этой изумительной и оригинальной по стилю роскоши. Розовый же свет весьма эффектно сочился из небольших и причудливых по форме фонтанов.

Седьмая спальня была совсем никак не оформлена, а приспособлена под мастерскую. Там я установил токарный, фрезеровальный и сверлильный станки, и, кроме этих станков, в этой спальне были еще, разве что: четыре позолоченных табурета, для выпиливания, и маленький черепаховый столик, предназначенный под разного рода поделки и заготовки.

И, наконец, мой кабинет; он был оформлен в древнем стиле. Во-первых, помещение по вертикали было разделено с помощью антресолей на два уровня. На первом, и стены и низкий нависающий потолок были отделаны березовым горбылем (то есть полукруглыми досками с имеющейся в наличие древесной корой) слегка искусственно закопченным газовой горелкой. Одно единственное маленькое оконце-светелка вместо стекол было затянуто звонкими как барабан свиными и бычьими пузырями. На полу было постелено специальное покрытие, имитирующее свежую землю. Слева от низкой входной двери с кованной черной щеколдой в виде старинного пениса имелся массивный письменный стол из неостроганных березовых досок, также подкопченных с помощью газовой горелки. Пред столом стояло деревянное кресло для посетителей, изготовленное из толстого кряжистого полена, кажется, тоже березового. Слева от стола находилось нечто внешне напоминающее белокаменную печь, внутри которой был устроен бар-шкафчик с напитками.

Второй уровень кабинета был занят под импровизированный сеновал, там я иногда отдыхал, поднимаясь туда вместе с коляской на специальном гидравлическом подъемнике.

Самое же главное, что мы с Жанной снова были вместе.

Я был этому чрезвычайно рад, но моя радость омрачалась тем обстоятельством, что она покидала, она оставляла меня одного: каждый week-end.

Она одевалась в шубу из натурального меха ценного животного, в сапоги из натуральной черной кожи с натуральным мехом ценного животного внутри, и на голове у нее тоже была надета шапка, но не меховая, а, кажется, шерстяная, или из какой-то другой плотной черной ткани.

Я же одевался в теплую плисовую коцафейку с каракулевым воротником, в вязанную лечебную шапочку из собачьей шерсти, и в теплые войлочные ботинки с удобными застежками «молниями» посредине, на бесшумной резиновой подошве.

Она лгала мне, говорила, что едет к родителям, хоть я и догадывался об истинной причине ее отсутствия.

У нее был любовник, должно быть: все тот же человек называющий себя ее мужем. Сначала я старался не придавать этому особого значения, в конце концов, ведь, ревность — не лучшее из чувств; но постепенно это превратилось в навязчивую идею, и я потребовал от нее объяснений.

Она утверждала, что ездит к одному из своих друзей, и что в этом нет ничего предосудительного, но я-то знал, я знал, что именно! стоит за этими ее поездками. Должно быть, жизнь моя постепенно и не слишком неожиданно превратилась в пытку, и я одиноко разъезжал на своей золотой коляске по пустынным помещениям нашего просторного дома.

Я падал из этой коляски к ее ногам, я умолял ее не оставлять меня, но она молча перешагивала через меня и вновь уходила к нему. О, что чувствовал я тогда, лежа на полу: беспомощный инвалид любви!

Чем закончился весь этот кошмар, я к счастью не помню, помню лишь: как душераздирающее чувство неизбежной потери близкого человека, тебя предающего, вдруг превратилось в чувство разочарования и полнейшее безразличие.

Потом повалил крупный и липкий снег, и вот теперь я лежу в простом и скромном, отделанном дешевой алой материей (возможно сатином) гробу. На мне одет простой полотняный саван из бязи белого цвета, без каких-либо декоративных излишеств, а кроме этого на мне белые пластиковые тапочки, и я спрашиваю себя — Кто я? Откуда? Куда двигался? Для чего?

И кажется, я и теперь не нахожу ни одного достойного ответа, на эти вопросы. Возможно, жизнь моя представляется мне чудовищно бессмысленным калейдоскопом из вещей и событий, обусловленных иллюзией присутствия витальных надежд, лишенных всякого смысла, впрочем… вероятно в этом и есть единственный и абсолютнейший ее смысл и далее при…

Отметить: Амнезия

Материалы по теме:

М. А. Ф. (два) Есть такое определение в строительстве «малые архитектурные формы», оно обозначает скамейки, детские площадки с песочницами и пр. для благоустройства дворов.
Огни большого города: Обморозь Люблю мороженое, хотя употребляю его довольно редко — чудеса надо экономить. А тут как-то подкачало меня здоровье: то ли буря магнитная, то ли полнолуние, то ли элементарный мой недосып — в общем, упало у меня давление. Сижу за столом, в глазах муть, голова как колокол — кошмар.
Море. Пушкин. Мотылек. Я написал Пушкину о том, что слышу море. Саша Пушкин проживающий в теплом городе Сочи и мечтающий о путешествии в Индию, ответил мне, что море — это добрый знак.
Комментировать: Амнезия