Как хорошо, что ты пришла сегодня. Пришла ко мне и уселась на неудобную лавочку, достала сигарету и щелкнула спичкой. Пришла в этот удивительный июньский денек в Мой садик, в Мою молодую зелень, траву, кусты сирени и села на рассохшуюся, старую доску, на двух ржавых гвоздях прибитую к облупившимся стойкам. Ты молчишь и думаешь о песнях птиц, невидимых в Моем саду, о летнем ветре, о душистых запахах и обо мне. Ты думаешь о том, что я успел тебе подарить и о том месте рядом со мной, которое я тоже успел подарить тебе, и которое ты когда-нибудь займешь. Ты почти не смотришь на мой чуть пожелтевший портрет, на мои смешные карие глаза и легкую улыбку.

Откровенно говоря, радость была менее чем мимолетна. Да, объемистая повесть закончена, поставлена точка, закрыта страничка тетради. Но голод со вчерашнего вечера назойливо намекал на свое присутствие в желудке, кишках, во рту молодого Свиристелова. Единственный способ победить этого неумолимого противника — напечататься и получить гонорар. Вернее, для начала, задаток.

Сказ про то, как непутевый перец Серхио стал творцом

Серхио был ленив, и часто тормозил. А еще чаще любил гадить все и вся, считая себя загадочным. Бывало только и слышишь отовсюду:

«Шо ж ты тварь, натворил! Ой, натварил, тварь!»

И так часто говорили ему это, что однажды до него дошло, что он — тварец. Так вот он и стал творцом.

Уж как бранили его, — он стал избранником.

Как посылали! — стал мессией.

А позже он и в Нирвану вошел. Она по соседству жила-то.

Moderato

Жизнь моя личная

жизнь моя лишняя

то ли последняя

то ли приличная

просто такая

сякая конечная

предполагая

всего лишь конечно я

делаю выводы

и многосложные

кардиограммными

пиками ложными

жирных червей

все прикончить пытаюсь я

той же землею

при этом питаясь-то

да под крестами

под бубны шаманские

чудом въезжаю я

в сказки шампанские

все на колесах

Собака

Средь хлама, холода и мрака,

Где копоть, ржавая труба

Внимала рыжая собака

Моим бессмысленным мольбам.

Рыча над найденною костью,

Скуля от вшивой суеты,

Она давилась моей злостью,

С густым налетом доброты.

А позже с Жуликом незрячим

Она играла поутру.

Я тоже стал чуть-чуть бродячим,

Обняв бродячую сестру.

Стараясь выглядеть хвостатым

На свалке беспородных душ,

Я выл ее природным братом,

И тоже нес собачью чушь.

Она царапала когтями

Натюрморт

где в паутины нить

паук вплетает тени,

где острый лунный луч

царапает плечо,

где буйство чувств,

сиречь —

натертые колени,

пылает в томной мгле

багряною парчой,

где черный-черный хлеб

и ключевая влага

причастие — сейчас

почувствуй вечность

здесь.

песчинки бытия на простыне

бумаги.

магическая вязь:

аз, буки, веди, есть.

где вечность — глас

сиречь

полночный шепот — выше

сейчас мы выше слов,

Он лежит в больнице и умирает. Вся больница готовится к этому. Уборщицы сбились с ног, по четыре раза на день моют окна и пол, чтобы в последний час жизни вокруг была идеальная чистота. Апельсины в вазе, будто поняв, что их миссия останется невостребованной, попытались хоть что-нибудь сделать для больного и зацвели веселой молодой плесенью. Слесарь сразу же, как только узнал, пришел и подтянул пружины на койке и смазал ее, чтобы не скрипела. А она и так не скрипела, больной уже давно не мог двигаться. Все лекарства убраны, докторов в палату не пускают, чтобы не напоминать о том, что они должны были помочь.

*Все в природе идет от зеленого к черному. От звериного — к человеческому. 3ОО-4ОО есть символ Века. Символ Эволюции. Символ Живой Единицы. Это бесполый символ. Это пружина, выталкивающая младенца из утробы и колодец, принимающий его полет.

Амальгама #5

Океаны над уровнем моря

на луну облаками находят,

духам перистых серых полотен

тихой флейтою медленно вторят.

А в глубинах тех — жаркое лето,

жемчуга да кораллы златые,

там тра-тА-та и трА-ля-ля то есть,

что и есть, и конечно же, ты есть.

Там ест-ест-вены и сухожилья

Необычайно мощное сотрясение швырнуло молодую женщину на место, пригвоздило к постели её центр тяжести, и вся её воля к сопротивлению рухнула под напором неодолимого желания узнать, что такое эти оранжевые звуки и невидимые шары, ожидающие её по ту сторону смерти. Она едва успела протянуть руку, найти ощупью полотенце и закусить его зубами, чтобы не дать вырваться на волю пронзительным кошачьим воплям, которые раздирали её внутренности.

Лиза захлопнула книгу и, повернувшись в кровати, положила её на пол, затем, приподнявшись на локте, выключила бра, утопив комнату в ночи.

В это совершенно обычное июньское утро Кизил Рамонович как всегда неплотно позавтракал, одел повседневный костюм из мерзко-серой ткани неизвестного происхождения, повязал на безвкусную рубашку бесцветный галстук и под будничное чириканье воробышков слился с толпой спешащих на работу людей. На работе все было как обычно. И вдруг бухгалтерша Ставрида Сардиновна, как всегда после обеденного перерыва рассуждая об упадочности мужского пола, неожиданно повернулась в сторону Кизила Рамоновича и ехидно спросила:

— Чего это вы такой небритый сегодня, а, Кизил Рамонович?