В это совершенно обычное июньское утро Кизил Рамонович как всегда неплотно позавтракал, одел повседневный костюм из мерзко-серой ткани неизвестного происхождения, повязал на безвкусную рубашку бесцветный галстук и под будничное чириканье воробышков слился с толпой спешащих на работу людей. На работе все было как обычно. И вдруг бухгалтерша Ставрида Сардиновна, как всегда после обеденного перерыва рассуждая об упадочности мужского пола, неожиданно повернулась в сторону Кизила Рамоновича и ехидно спросила:

— Чего это вы такой небритый сегодня, а, Кизил Рамонович?

У одного охотника была небольшая уютная сторожка в самой глубине чащи, подальше от людских дорог, жена и двое веселых мальчишек-близнецов. Жили они, может быть, не очень роскошно, но дружно. Каждое утро охотник выносил свое ружье и начинал его разбирать, собирать и чистить. Жена хозяйничала на маленьком огородике, а мальчишки носились по окрестному лесу, играя друг с другом. Жизнь этого семейства была однообразна. Однообразна до безумия.

Здравствуйте. Я маленькая серебристая чешуйка карпа, который носится по пруду как оголтелый, потому что никогда не может наесться. Живу я возле хвоста. Это не очень хорошее место, потому что мотыляешься целый день из стороны в сторону. Я всю жизнь сижу на его шкуре. Ни он мне ничего не дает, потому что мне ничего не нужно, ни я ему, потому что ничего не могу. В общем, я постоянно в разъездах, насмотрелась за свою жизнь всяких прудов и речек, даже один раз в болото занесло. Думала, тут и конец нам.

После того, как ты смирился с превратностями своего жизненного пути, после того, как ты бросил руль своей лодки и апатично опустил веки, вдруг совершенно неожиданно с неба хлынул ливень. И ты, совершенно обезумев от тысячелетней засухи, выпрыгиваешь под дождь и пытаешься сквозь сдавившую тебя радость вермишелью просунуть свой вопль счастья, которое ты похоронил в незапамятные времена. И тебе все равно, что из горла слышится только бульканье ссохшихся связок и становится трудно дышать грудью, стянутой кожей… Капли дождя падают, обдирая ее с твоих натруженных костей. Плоть клочьями висит на тебе, кусками отваливается и шлепается в грязь.

Три веселых воробья: Александр Иваныч, Александр Пантелеймоныч и Иван Александрович, брат-близнец Александра Иваныча, отряхивают свои куцые коричнево-мокрые перушки заболтавшись за пивом и попав под поливочную машину. Это не беда, утро сегодня прогнозирует жаркий день, они высохнут.

Александр Иваныч (сидя на скомканном номере «Гурзуфского курьера», оброненного 3 дня назад человеком в апельсиновом пальто и мятых рыжих ботинках):

— Зря.

Александр Пантелеймоныч (доставая из-под газеты обрывок махрового полотенца с изображением глаза девушки):

Я вышел, в сердцах хлопнув дверью. Передо мной — узкий квадратик родного двора. Жаждущие штукатурки, оплеванные, изъеденные сыростью, убогие, пестрые стены домов, стесняющиеся своих отвратительных внутренностей, окна с выцветшими занавесками. Стою на покосившемся крыльце. Раннее утро. Я ненавижу утро. Зверски хочется вернуться обратно в осевшие косые стены выпестовавшей меня квартирки и упасть в застиранные теплые простыни скрипучей кушетки. Но нужно идти на работу. Я ненавижу работу. Я ненавижу свою работу. Особенно с утра.

Он был неотесанной глыбой из человечины, неуклюжей и неповоротливой в движении и общении, он боялся раздавить своими плоскими ладонями этих феерических хрупких полупрозрачных существ, порхавших вокруг него и смущавших своей грациозностью и воздушной легкостью. Они хихикали и называли его Детиной. Его укалывали шуточками — он становился все угрюмее, его спрашивали — он огрызался, с ним пытались заговорить — он приходил в ярость…

— Да, но мы, Читатели, мы хотим знать, зачем ты отрываешь Нас от Своего, и заставляешь Нас думать о Нем?

— Потому что я хочу рассказать о Ней.

Зацветает вишня — ударил мороз. Маленькая смерть. Толстая мать переходит улицу с нескладной девочкой-подростком, еще не знающей что делать с этими невесть откуда взявшимися длиннющими руками и ногами — невнимательный водитель еще не совсем освоил управление. Маленькая смерть. Смерть, которая никого не волнует как смерть.

Дж. И. А.

Почему это называют «баней» непонятно. Неужели нельзя назвать как-то попроще, ну к примеру — «душ». Так и говорить: «Сегодня в субботу солдаты идут в душ». Без лишнего выпендрежа. А то — «баня», «банный день суббота».

И сразу забегали розовые, потные, распаренные солдатики, где-то в клубящемся пару мелькая чем попало, а вот они уже в предбаннике, сидят в белом белье на выполированных крепкими армейскими задами деревянных лавках, чай пьют. А потом с песней, да строем, да по морозцу. «А для тебя, родная…» Зима, мороз, а ты из бани. Что Ташкент.

Жду друзей — я с ними хочу

на высокое солнце глядеть…

Гао Ци

Хорошую весть принёс вчера Чжу Бо. После полудня, когда Шень Ю сидел на крыльце, подставив покрытое паутинкой морщин лицо щедрым ещё лучам осеннего солнца, среди сосен вдали показался всадник. Шень Ю, ладошкой прикрыв от солнца глаза, всматриваясь вдаль, в светлый солнечный сосновый бор, узнал во всаднике Чжу Бо.