«…ему стало ясно, что он в ту пору сталкивал с дороги стариков. Он был тогда восходящей звездой, Молодостью, а они — близившейся к закату Старостью. Не мудрено, что победа над ними давалась ему легко: у них были вздувшиеся жилы, искалеченные суставы, крепко засевшая в теле усталость от бесчисленных проведенных ими боев. Ему вспомнилось, как в Раш-Каттерс Бэй он побил старого Стоушера Билла на восемнадцатом раунде и как тот, словно ребенок, плакал потом у себя в раздевалке».

Джек Лондон, «Кусок мяса»

Эх, если бы в жизни было все так же ясно как на ринге. Если бы можно было разойтись с судьбой в разные углы, обтянутого упругими канатами, квадрата, сесть на табуреточку, зажмурится от яркого, бьющего в глаза света, хорошенько подготовится, отдышаться, а затем, пружинисто подпрыгивая и мотая руками, выйти на средину и дождавшись бронзовой вибрации гонга, ринутся в схватку. Жаркую. До последнего вздоха. Но по правилам. А значит, по справедливости.

Но нет. Судьба не ждет, а наносит свои удары беспорядочно, куда попало, а главное, в любой, самый неподходящий момент. Какая уж там справедливость. Совсем как в фильме Рона Говарда «Человек-золушка».

В нашем прокате фильм получил прямолинейно-дубоватое название «Нокдаун». А совершенно зря, ибо «человек-золушка» это вовсе не неуемная фантазия сценаристов, а реальное имя, данное газетчиками знаменитому боксеру 30-х Джеймсу Брэддоку.

Тургеневым я зачитывался в детстве — лет в 10.

Моя мама была человеком очень романтичным и лиричным, но даже она стала опасаться за мое душевное здоровье, когда увидела меня на диване с томиком Тургенева в руках…

Понятно, что в руках у меня она ничего иного и видеть не должна была — Бунина и Мопассана я читал в ее отсутствие — но и теперь не отопрусь: Тургенев мне тогда безумно нравился…

Я понимал, что жить — следуя советам взрослых — глупо, а потому и пытался открывать иные источники полезных советов…

Тургенев тут пришелся — как нельзя более кстати…

Рафик всегда как-то по-армянски хитро договаривается с таксистами. Очень дешево. Раза в два-три дешевле, чем я, например. Поэтому такси ловил он. Зима, почти ночь, нам надо доехать от офиса до ближайшего метро. Валит снег. Медлительные, молчаливые, огромные хлопья.

Рафик тормознул «мерседес» и быстро договорился на какую-то сумасшедшую сумму в 20 рублей. Как это у него получается? Я бы меньше чем за сотню не уехал.

Загар от фонарей

Он кепку одевал

От фонарей

По вечерам

Она — в наушниках

По жизни.

Он — с лэптопом,

Она — с ним.

Они встречались.

И молчали.

Когда сказку читают — она правда.

Нина, 2 класс

Важнейший из жанров — это сказка. Я уверен. У меня достаточно опыта. Я пересмотрел столько фильмов, что даже могу кое-какой опыт обобщать. И это обобщение показывает: кроме сказок в кино смотреть нечего. Может быть, и существуют хорошие фильмы и хорошие режиссеры, я не знаю. То есть я ни в чем не уверен. А вот сказки смотреть можно. Особенно если их рассказывает хороший сказочник. А Терри Гильям — чертовски хороший сказочник. А главное, такой же опытный, как я — зритель. А может даже опытней. Поэтому он и взялся рассказать миру подлинную историю братьев Гримм. Еще бы, а кому как не постановщику знаменитого фильма «Приключения барона Мюнхгаузена», взяться за постановку сказочной истории братьев Гримм? Только постановщику «Страха и ненависти в Лас-Вегасе». То есть опять, Терри Гильяму.

На первый взгляд «Братья Гримм» — это вовсе и не сказка. 1812 год — эпоха наполеоновских войн. Европа устала от беспрерывных боевых действий, львиная доля которых пришлась на Австрию и южную Германию. От грохота пушек перестают носиться куры, а голодные французские кирасиры, отбирают у тюрингских крестьян последние запасы. Два студента из Марбурга, Якоб и Вильгельм Гримм, пытаясь приспособится к трудным временам, нашли неплохой заработок, позволяющий доброй волей выманить у прижимистых бюргеров то, что не удалось сделать штыками французким солдатам.

Когда еды не станет

кормите себе

ядами трескучими

змеями скребучими, гремучими

пахучими

деньгами елками кедровыми сосновыми грибами

мясом своей младшей мамы

Я что-то искал. Что-то определенное. Я шел вдоль витрин и читал вывески магазинов. Потому что мне надо было что-то купить. Но я забыл что, как только увидел вывеску «Скобяные товары». Я остановился… В общем, я стоял и пялился на вывеску «Скобяные товары». Я никак не мог сообразить, что же это может означать. Т.е. я интуитивно и очень примерно понимаю, что это такое, но конкретно…

Перед магазином росли яблони, кстати. Это тоже довольно необычно для Москвы. Или я не прав? Но о яблонях потом.

Это было холодной осенней ночью, в один из тех дней, когда зима еще не началась, а сильные морозы уже взяли верх над теплыми осенними ночами. Тогда на улице не было ни единой души, если не считать тех нескольких, которые пробегали замерзшими ногами по дороге и спешили домой, чтобы не замерзнуть окончательно. Только деревья и кусты стояли тогда, не шевелясь, ведь им было все равно какая погода стоит.

Пархающий хамяк-истребитель

Щеки которого пшеном раздуты

В доме, который порос интернетом

Там, где бесцельно потеряны байты

Мир грызунам — напевая

Аккорд за аккордом дует щеки

А нам — хомякам — на все наплевать в полете!

Не надо хвататься за кобуру, где ты здесь культуру увидел?

Гитлер Геббельсу на просмотре «Девушки его мечты»

Вот я не понимаю: почему они решили, что нам все это интересно? Почему они думают, что их жизнь — словно бриллиант — притягивает взоры, и заставляет учащенно биться сердца?

Я не знаю почему, но я точно знаю, что они так думают.

«Фильм, талантливо показывающий быт и нравы нашей эстрады, раскрывающий ее секреты, заглядывающий в самые потаенные уголки». Фраза из релиза. Вот так вот. «Быт и нравы» — здесь есть что-то из Островского, не правда ли? А добавьте сюда название: «Попса» и что получится? «Быт и нравы уездного города N и его обитателей». Ну, там Катерина, Тихон, Кабаниха — мрачные комедии Александра Николаевича с последующими труппами. Но, тем не менее, талантливо. А главное узнаваемо. Все персонажи дурацкие до невозможности, но словно с улицы зашли. Хоть и почти 150 лет назад.