Ну объясни теперь, что ты за человек

В полном расцвете сил то ли еще творишь

Дважды вошел по грудь в заводи желтых рек

Вечно незваный гость, ангел стокгольмских крыш

Кто застегнул тебе лямку наискосок

Кто научил летать и заходить в дома

Где там твоя любовь — толстая фрекен Бок

Все принимает душ, все не сойдет с ума?

Знаешь, внизу снуют люди — тебе нельзя

Ниже того окна нету теперь пути

Там на испуг берут и ни за что грозят

Чтобы пропеллер твой лентами закрутить

Им до твоих пластмасс как до земных колец

Качели

Качает,

Качает,

Качает,

И сердце в груди замирает.

Всякое в жизни бывает,

Каждый бывает страдает.

Бывает,

Бывает,

Бывает…

Качает,

Качает,

И кружит,

Как в зимнюю, тёмную стужу.

То в грусть, то в печаль, то в веселье…

И снова пустое похмелье.

Веселье,

Веселье,

Веселье…

Качает,

Летит,

И смеётся,

Но детство уже не вернётся.

И как ни гони ты качели

Весёлые дни отлетели.

Качели,

Качели,

Наверное, ничего такого уж предопределенного и не было — хотя, задним числом можно, конечно, найти некие мистические связи между фактами…

Можно — и очень просто.

Особенно, если они произошли в разных странах — но примерно в одних временах.

А если взять одну страну — тогда уж и совсем делать нечего: факты связываются такой веревкой, которую если я где и видел, так только в магазине «Детский мир»: ее было много, намотана она была на какую-то железку — но при употреблении, рвалась она постоянно — даже в руках опытных продавщиц…

Сидеть. Молчать. Ждать. Ждать чего-то нереального, что в своем самом ветвящемся корне несет миллионное число реальностей. Одни наползают на другие, не могут перемешаться, и, собираясь в сложную, неправильную фигуру, рассыпаются снова на мелкие изветвления.

Ожидать. Само мерзкое времяпровождение. Одно из. Качество, наделяющее каждого из нас. Присуще всем, но в разной проекции. Обладает этим качеством каждый по-разному, в большей, или меньшей степени. На каждой ступени сознания — опять же ожидание — раскрытие чего-то большего и всепоглощающего.

Из окон моей кухни, я каждый день наблюдаю трансформаторную будку… и помойку (мусорные баки) — ближайшие объёкты к моим окнам. Гудение трансформаторной будки иногда заглушается звуками автомобильных двигателей. А вонь помойки перебивает запах мокрого асфальта и травы. При этом моё внимание всё больше обращается на сочетание мусорных баков и указующей надписи на них «АЛМАЗ». Вот так и родился этот рассказ «Алмаз на помойке». Разница лишь в образах. В данном случае под помойкой подразумеваются условия, а под алмазом — немногие из людей, обладающие неким внутренним кристаллом.

«Настоящая сказка, это неясные тени, выплескиваемые огнем камина на стены гостиной долгими зимними вечерами…»

Клайв Стейплз Льис

Можно льва спрятать в шкафу? Да. Но только если он будет там находится вместе с огромной сказочной страной, фавнами, гномами, кентаврами, минотаврами и говорящими бобрами. Как это может быть? — спросите вы. В реальности никак. В сказке запросто. Особенно если это сказки Клайва Стейплза Льюиса — личного друга небезызвестного теперь Джона Толкина и автора цикла «Хроники Нарнии». И все что вам нужно для того, что бы поверить в это — сходить на первый фильм цикла «Хроники Нарнии: лев, колдунья и платяной шкаф» И тогда вас от сказки за уши не оттянешь.

Справедливости ради скажем, что история о четверых детях, который во времена Второй мировой войны уехали из подверженного нацистским бомбежкам Лондона далеко в провинцию к своему дяде, профессору филологии, где и нашли волшебный шкаф, ведущий в сказочную страну, вовсе не является первой в цикле из семи историй. Подобно Библии Хроники Нарнии начинаются с описания творения мира.

Важный вид это еще не все. Например, он мешает индюку развлекать нас на рождество.

Неизвестный повар

Ну вот: новогодние праздники кончились. Кажется. Я, во всяком случае, больше никаких не припомню. Хотя… Есть вроде еще один… А нет — это уже 8 марта. Так что, точно кончились. Но по привычки я все еще оглядываюсь на улице с опаской. А вдруг из-за какой-нибудь елки (в дни нового года все надо делать «из-за елки») выскочит старый приятель с криком: «Привет старик! А ты что еще не празднуешь? Тут же как раз годовщина свадьбы Святого Петра с Венерой Милосской!» И что тогда прикажете делать? Пить за здоровье, лично мне незнакомой Венеры?

Я уже больше не могу.

И все же один надежный признак окончания всех и всяческих праздников существует. Это репертуар кинотеатров. Он словно заморозился вслед за наступившими холодами. Все премьеры закончились, ничего нового не предвидится, по крайней мере, еще недельку другую, и с афиш на нас скромно взирает репертуар конца декабря — самого начала января. Но мне то делать нечего, у меня это работа. Приходится идти на то, что есть.

Распятый быт

Распятый быт, не тронутый поэтом

И не любимый тысячью людей,

Но всё же он балует тёплым летом

И пеленою зимних белых дней.

Но все же он дарует нам мгновенья,

Что переходят в праздники порой,

И он оценит летоисчисленья,

И назовет их «Времени рекой».

И только он погубит и возвысит,

И только он нам счастие дарит,

И он, опять же, в звании повысит,

И если нужно, душу исцелит.

Распятый быт, затронутый слезами,

И уступавший празднику всегда,

Через тебя смотрю на все глазами,

Не суть, что я много разных книжек читал — в том числе, и японских…

Я даже фильм видел — не просто Куросавы, а какого-то непонятного режиссера, зато — с потрясным названием: «Кодекс чести — бусидо!»

Хороший фильм — правда, кровавый очень…

Там постоянно одни — любят, их же — режут и насилуют… Короче — фильм очень жизненный, и именно этим — отвратный…

И название у фильма — подгуляло…

Бусидо — это и есть кодекс чести самурая.

А по названию… Ну, получается просто ерунда… Кодекс чести — кодекс чести…

Последний мёд

Опять в саду резину тянет лето:

у яблока — курок от пистолета.

у облака — видок истопника…

Тимьян свалялся пьяным вдоль забора,

коровка божья — внучка мухомора,

летит и прячет спинку от пинка.

За то, что крут и прёт из самовара

представлен пар к осе земного шара…

над сливовым вареньем не гуди!

Над грядками распущенные пряди

смотай на бигуди — и всё в поряде!

Покажет жало — краник покрути!

Для вечности тревога эта — редкость.

Не наводимо прошлое на резкость.