«У каждого человека бывает два воспитания: одно, которое ему дают другие, и то которое он дает себе сам. Второе намного более важное».

Ф.М. Достоевский

Каждый человек сам себе определяет круг общения. Вот это мои друзья, говорит он себе, а это, напротив, враги. С этими я буду иметь дело, а с этими… Хотя как раз здесь и начинается самое интересное. Потому что намного и, не в пример, более важно, не то, кого ты считаешь своим друзьями, а с кем действительно «имеешь дело», не круг друзей, а круг социальной полезности, что ли. То есть, то, что держит человека «на плаву» в бурном потоке судьбы. Тот социальный пласт, где человек черпает жизненную энергию, где обретается, что считает своей средой. А это могут быть и очень несимпатичные нам люди. И тогда речь пойдет о поединке. Потому что друзей мы «назначаем» себе сами, а место нам определяет судьба…

За высокими горами, за широкими долами, если смотреть с той стороны, конечно, висит вверху широкое, преширокое небо. И сидят на нём звёзды. И мигают, чтоб интереснее было. И смотрят вниз, на земной бардак. А когда им это надоедает, они гаснут и идут спать.

И тогда приходит рассвет. Но лес ещё не проснулся. Осенний, он тёмной стеной стоит вдоль покрытой туманом реки. И иногда задумчиво горит, от окурков пьяных туристов.

Вот, вот появится солнце, И в его первых лучах, утки опять попытаются улететь на юг. Если успеют. Охотники уже опохмелились после вчерашнего.

Девяностым годам прошлого века,

страшно смешным,

смешным, страшно, посвящаю

Мой приятель Kinder сидит на бетонной тумбе, смотрит в радугу над прудами и говорит о жизни. Я так понимаю, о своей…

Я Kinder, я придурок, я лось сохатый, и моя кликуха — как звон в пустой башке. Сколько их, таких кликух, в каждом дворе, на каждом модном диске, в Сети… Не, просто на номера мы пока не согласны. Но это пока. Я так думаю, что это даже приятно — быть седьмым пистоном в чьей-то заднице. Забыть про отцов и дедов. Отменить фамилии. И погрузиться во всеобщую свальную педерастию. Вот что я знаю о своем деде?

«Если бы рядом с братьями Люмьер оказались тогда современные продюсеры, то кино бы как жанр искусства не родился бы вовсе».

Оливер Стоун

Прежде чем рассказывать историю, ее надо, по крайней мере, придумать. Хотя бы в общих чертах. Ну, там герои, канва, события. Но есть и другой способ: понатаскать всего понемногу, и отовсюду, а потом сделать вид, что рассказываешь историю. Ну, например: «Приходит как-то серый волк к царю, и говорит: Я тут Колобка встретил, так он говорит, что три богатыря, Елену Прекрасную с Кощеем Бессмертным. Так я думаю, говорящую щуку к обеду подавать?» Обилие знакомых имен вмиг сделает из вас заправского сказочника. Даже если ни одной сказки вы при этом не сочинили. И именно этот рецепт лежит в основе творчества знаменитого своим отцом, а также своими, точнее не очень своими фильмами, режиссера Филиппа Янковского. Младшего.

Гоголь более русский тип, чем Пушкин. Ведь быть уморенну гораздо менее народно, чем уморить самого себя. Недаром в 1937 году части народа, подлежащей убиению от имени другой его части была инкриминирована именно чуждость. В этой казённой неправде по вечной печальной русской иронии есть большая правда. Тут ведь дело не в интеллигентности перед неинтеллигентностью, тёмностью. Тут другое. Здесь скорее, из темноты судьбы интимный выбор на самоуморение, всякое просветление отстранение от сплошного с потайным делается заложником, жертвой самоуморения, умаривается тоже. Почему так?

«Кто по подиуму ходил, тот в цирке не смеется…»

Жесткая шутка ветеранов подиума

Что было бы, если бы женщины служили в армии? Нет, они конечно и так служат, но вот совсем так, как мы — с военкоматами, военкомами, медосмотрами и водкой в поезде на пересылку — так не очень. А ведь интересно было бы посмотреть. В качестве, так сказать эксперимента. Посмотреть, что сделают с ними все эти «прелести», которые сопровождают каждого «возмужавшего пацана» в его нелегкой жизни. А то: «рожать, рожать…». Что бы они тогда запели, а?

«Невидимы нити связывают больше всего».

Фридрих Ницше

Наверное, остаться живым на войне это счастье. Наверное. Потому что я живым никогда не оставался. То есть, я собственно и не умирал, потому и не могу сказать, что знаю, как это «остаться». Для меня, как и для подавляющего числа людей, война понятие абстрактное. Что-то из области газет и телевидения. Ну, еще может быть, мемуарный жанра калибра: «Как я всех победил». А это значит, что смотрим, мы на это явление издалека, а издалека, как правило, видится только большое. А понятие «выжил», в это «большое» не входит, это нечто совсем маленькое, я бы даже сказал личное. Потому что побеждают всегда вместе. А выживают в одиночку.

* * *

Город маленький и тайный

Ты узнал о нем случайно

Мы не верили вначале

Но подтянемся к среде

Дремлет пёс под сенью туи

И кораблик из латуни

Ищет рыбку золотую

С крыши тучи оглядев

Правый берег, тени вёсел

Синь воды закупоросил

Остров неба. Эту осень

Видно очень далеко

Есть истории, которые меня не оставляют равнодушным — а напротив, вытягивают сердце, как вытягивает паук кровь из жертвы…

Правда, таких историй — мало, и все они имеют непосредственное отношение ко мне, но все равно — они есть, и проживать их каждый раз в воспоминаниях все больнее и больнее…

А начало этой истории было очень веселым, не сказать бы бесшабашным…

Мне было 15 лет, из школы меня выгнали за антисоветскую агитацию — правда, сказали, что в КГБ не сообщат — а это по тем временам было очень смело и даже неправдоподобно свободомысленно…

«Война — слишком серьезное дело, чтобы доверять его военным!»

Шарль Морис Талейран

А я бы еще добавил: фильмы из жизни программистов, особенно, с так называемым «программистским юмором», слишком серьезное дело, что бы доверить их программистам. И иначе и юмора никто «не догонит», и вместо «кина» получиться…

В общем-то, уже получилось.