Нет человека, который был бы как остров, сам по себе: каждый человек часть материка, часть суши.

Эрнест Хемингуэй

Чаще всего мегаполисы и вообще современную цивилизацию сравнивают с муравейником. Огромные людские потоки, перемешиваясь и закручиваясь, расплескиваются по планете, презирая границы государств и этносов. Языки, обычаи, одежда — все это лишь досадливый багаж, сопровождающий миллионы людей в их бесконечных путешествиях. Планета объединяется в один клокочущий клубок, она то и дело меняет формы и градус своего существования, шарахаясь от плюющих огнем войн, к глянцево-нарядному политкорректному миру. Словно глиняный ком в руках всевышнего мнутся народы и нации взрывая старые границы и намечая новые. И целые сообщества, словно пена срываются ветром перемен, что бы осесть сухой коркой на новом месте, в окружении чуждого им пока мира. Словно глиняный ком…

Чаще всего современную цивилизацию сравнивают с муравейником. Но разве муравьи в их ветхом жилище ненавидят друг друга?

Молча выслушал Иов утешения друзей своих. Немного надо сил, чтобы поучать растоптанного человека и учить жизни того, кто раздавлен Судьбой. Однако оставшиеся друзья такого человека — что само по себе уже подвиг — не удержались от строжайшего выговора страдальцу.

Что же услышал Иов такого, что он ещё не знал? То, что он апробированный дурак, раз проявляет вовне гнев и раздражительность. Это — верная примета глупца. И все его стенания — не более, чем обида глупого.

Ну, вот смотрите, что получается. Вы живете, у вас есть работа, дом, друзья-приятели и вы встретили ту самую Неповторимую Девушку. И все так хорошо складывается, Вы пока не живете вместе и не закончился романтический период, и друзья все еще удивляются блеску ваших глаз… а они уже давно все женаты и уже знают всё про всё, и вы не можете понять их реакцию, когда говорите примерно так: «Ой, ребята, у меня сегодня свидание» или «А мы сегодня в кино идем», а ваши друзья приятели смотрят так странно на вас и не понимают «Как это?

«День поминовения», Нотебоом Сэйс
М.: Текст, 2004

Через какое-то время я пришел к этому (своему) способу покупать книги. «Через какое-то время» — имеется в виду время жизни. Я не вырос, не знаю, повзрослел ли? постарел? но время это прошло. «Прошло» — опять же, не ушло, не кануло, просто с ним что-то сделалось. Оно медленно прошло. Не то чтоб — оно было и прошло. Оно появлялось и уходило. Появлялось и уходило. Без трагизма, без смысла, без сюжета. Постепенно.

Когда-то я любил походить по букинистическим магазинам. Тогда это были другие магазины. Сейчас подобное встречается на рынках и называется «развалы». Ряд картонных ящиков набитых книгами. На ящиках цифры — 5, 10, 20 или 40. Это значит — любая книга из этой коробки — 5 рублей, например. Вот по таким магазинам я любил шнырять. Да, надо говорить «шнырять», а не «ходить». Ты шныряешь, ковыряешься и что-то иной раз находишь. «Поэзию Скальдов» за 10 коп. СССР, например. Кстати, «Скальдов» я тогда украл, даже не помню почему, то ли не было этих 10 коп. СССР, то ли адреналина ради. Возможно, именно из-за хорошей порции адреналина эта книга на долгие годы стала одной из самых моих любимых.

* * *

С самого детства меня почему-то буквально притягивали несколько тем: каторжники, сумасшедшие и самоубийцы…

И все три темы, как на грех — были запретными…

Ну, да — это же не темы для светских бесед или пустяковых заигрываний — а темы… Ну, такие вот — что и поговорить на них — кроме как с самим собой — и нельзя…

Тогда мне стало любопытно — а почему меня притягивают к себе именно эти темы? Потому, что запретные — или другие причины есть?

И я стал думать…

Полюбил тракторист тракториста

И ему борозду пропахал…

Группа «Пятница-дробь-суббота»

Игра во все незнакомое крайне увлекательна. Если у вас есть дети, то вам это объяснять не надо: оставьте банку варенья на видном месте и спокойно отправляйтесь на работу. Спрячьте подальше бутылку уксуса, и можете сразу звонить в «скорую». Мы, человеки, крайне любопытны, но в отличие от всего остального животного мира, наше любопытство часто носит абстрактный характер. Вот кошки, те крайне прагматичны — разнюхивают везде на предмет чего-нибудь съедобного, и, убедившись в ошибке, тут же теряют к предмету интерес. С людьми такой номер не проходит. Нам мало знать, что это несъедобно. Нам еще надо выяснить насколько.

Посмотрел я «Горбатую гору» Энга Ли. А сделал это, даже не по своей воле. Все решил «оскаровский» комитет. Когда я узнал, про что именно рассказывает этот фильм, то сразу решил, что на него не пойду. Когда «Горбатая гора» стала фаворитом гонки за самую престижную кинопремию мира, я уж точно знал, что не буду его смотреть. Зато когда тот же комитет его прокатил, я понял, что не смогу его не посмотреть. Потому, что мы человеки, крайне любопытны… Ну и так далее.

Собака вошла в вагон. Двери закрылись. Мы поехали дальше. Как будто ничего странного в этом нет, но странное было, поэтому-то все и обратили на нее внимание. Это была большая белая собака, очень большая, с огромной головой, чистая, упитанная, с хорошим ошейником. Желтым. Не похоже было, что она бродячая, и все стали оборачиваться, поглядывать друг на друга, пытаясь угадать хозяина. Хотя не скажу, что кто-то испытывал беспокойство, скорее любопытство, вот и посматривали то на попутчиков, то на собаку. Но хозяина ни в ком не определили. Собака же вела себя спокойно, как ни в чем ни бывало.

Крик отчаяния слышен хорошо и принимается с удовлетворением: кто-то скатился вниз по социальной лестнице. Вулкан яростной обиды виден далеко: зарево горящей огнём души освещает округу.

Иов извергался семь дней и семь ночей, проклиная сам факт своего появления на свет. С трудом сохранившиеся друзья хранили молчание: пускай лава горя человеческого вытечет до конца. Когда же Иов перестал кричать и обрёл способность слышать слова других людей, друзья не стали его утешать: на голову посыпались суровые укоры.

* * *

Это было лето, когда меня в срочном порядке перевели работать сторожем на Тверской бульвар — в главк с хитрым названием, что-то вроде — «Мосгорстрой»…

Наверное, они чего-то там все и строили — только выбрали себе под здание главка не то, что построили сами, а весьма милый особняк 19 века…

Да — с наборным паркетом, да — и еще в самом центре Москвы.

Хотя, я бы иначе туда к ним в этот Главк и не попал — не таскался бы в Бирюлево даже за надбавку в 10 рублей…

Впрочем, надбавки не давали даже в 15 копеек — этот так, бывшая сторожевая гордость во мне теперь заговорила…

Служба, моя вполне счастливо, медленно, но верно, приближалась к концу.

Я служил без сомнения не в самом плохом месте, тех ужасов, о которых ходили легенды на гражданке, у нас не водилось. Дедовщины почти не было. Правда, еще в карантине, на первом году, был у меня один случай, пьяный дедушка кинул в меня табуретку. Но это ничего, как говорится, нет худа без добра, мне в чем-то можно сказать даже подфартило. В то время как все остальные «слоны» в будни работали на ферме, а по выходным рыли и вновь закапывали траншеи, я целых две недели преспокойно лежал в госпитале с сотрясение мозга.