14 августа 1998 года, ночь

Заканчиваются жаркие дни. Неслышно подкрадывается осень. О ней пока еще никто не догадывается. Яркая картина в зеленых тонах сменится на яркую в желтых. Как будто станет больше солнца и можно снова помечтать о лете.

Июнь и июль — два братца. Не жаловали меня, дЕвицу.

Чего я хотела? Ничего особенного: чтоб любили, чтоб тело избавилось от напряжения, чтоб оно узнало мужские руки. Но — не случилось. Можно ли тосковать о том, что еще незнакомо, что не прочувствовано, не перелюблено?…

Вообще-то Семен живет не один. Их двое. Всегда. И они всегда беседуют между собой.

— Ну, ты глянь, какие все вокруг уроды, правда, Семь?

— Точно Семушка, все, все уроды. Ты прикинь я им говорю: ну вы прикиньте какие вы уроды!

— А они?

— А они мне в морду… За что? За правду? Уроды!

— Надо им в ухо дать. Подстеречь, когда никто не видит и дать!

Потому что мы — банда!

Ответ Емельки Пугачева царским послам

Есть две вещи, которые чудным образом превращают любое преступление в подвиг. Первое, это наличие претензий у преступника. И их обоснованность. Ну, то есть понятно, если ты хочешь взять чужое или человека убить, то вроде как это грех. А если есть за что? А чужое, не такое уж и чужое? В основе этого кульбита с этикой лежит комплекс Робин Гуда. А если еще глубже: сладковато-приторное слово «месть». А месть — это не грех. Это сублимированная справедливость в своей высшей стадии. Ну, как сгущенка для молока.

Второй аспект не столь очевиден, но все же существенен. Это неординарность преступления. Удивительно, но ничто не огорчает людей больше чем тупые наглые грабежи. Люди с битами и кастетами никого не вдохновляют. Они только раздражают. А вот когда преступление задумано с инженерным расчетом и совершенно с балетным изяществом — его ей-ей можно и простить. Можно даже и полюбоваться.