Таких историй у меня были десятки — но эта отчего-то запомнилась…

Я ехал на трамвае…

Главное, куда я на нем ехал — не знаю, не помню, и помнить не хочу… Так же, как и откуда я ехал…

Ехал себе и ехал на трамвае, в окошко глядел, хотя в нем ничего не видно…

Ну, ночь, какие-то фонари, в окнах свет — но все это очень быстро мелькает, так что и не разобраться…

Надоело мне смотреть в окошко — и глаза сами повернулись в сторону трамвайного салона…

Писецкий шел по городу с розовым пластмассовым ведром в охапку. Рядом возвышался Шурик. Он радостно рассматривал утренние проявления жизни и шумно тянул в себя пиво из литрового пластика.

Два часа назад Писецкого разбудил телефон. «Мама?» — испугался Писецкий. К счастью, это одноклассник Шура звонил из вытрезвителя. И просил обменять его свободу на энное количество дензнаков.

Писецкий собрался, вытащил из-за Германа Гёссе пачку сторублёвых банковских билетов. Билеты были дороги Писецкому изображением Большого театра, в котором он никогда не был. Пачка, увы, давно преступно таяла. Писецкий вздохнул и сунул её в карман дублёнки.

На святое дело отправился — друга из узилища выручать.

Понятие чужого имеет множество аспектов: чужие деньги, чужое имущество, чужое время. Не последнее место в этом списке занимает чужая жена. Женщина — объект настолько специфический, что Проповедник не знает устали в поучениях на сей счёт. И в первую очередь потому, что «…мёд источают уста чужой жены, и мягче елея речь её» \Притчи 5,3\. Он видит в ней опаснейшего конкурента, чьи речи при всей очевидной незамысловатости наполнены глубоким содержанием, ибо апеллируют к низшему началу человека. Женщина по-своему хороший проповедник, которого слушают очень внимательно: женственность обесценивает любую мудрость. Но «последствия от неё горьки, как полынь, остры, как меч обоюдоострый» \Притчи 5,4\.

Жили-были дед и бабка. Спали рядом — для порядка. Дед давно уж позабыл, как он бабку то любил. Отношенья их фактически развивались платонически. Ну да сказка не об этом — сказ про то, как прошлым летом, приключилось с ними чудо. Впрочем, забегать не буду. Обскажу все по порядку — я записывал в тетрадку.

Жили скромно — без достатка. Ели редьку, пили квас. Вот такой нехитрый ужин каждый день: из раза в раз. Вот на этой грустной ноте и начну я свой рассказ.