«Мадагаскар 2: Побег в Африку»
Фильм Тома МакГрафа и Эрика Дарнелла
Madagascar: Escape 2 Africa, США, 2008

Хорошо встречаться со старыми знакомыми. Особенно если это добрые друзья. Ну, или, как минимум, сумасшедшие пингвины. Такие как в анимационном фильме «Мадагаскар». Да, да, да — компания обитателей нью-йоркского зоопарка снова в деле. В новом творении студии DreamWorks. Звери, некогда так страстно стремившиеся в джунгли, саванну и прочие пампасы, теперь так же страстно хотят оттуда вырваться и совершают побег с острова Мадагаскар. Собственно, мультфильм так и называется «Мадагаскар: побег в Африку». С кокетливой циферкой «2», что означает сиквел. То есть продолжение.

На фоне углубляющегося мирового кризиса, о котором все, практически все, знают, но ничего с этим поделать не могут, остается только одно — смеется. Ведь смех лечит, очищает и вселяет оптимизм. И кино здесь самый верный помощник.

Зябликянц выглядел жалко. Морщины покрывали всё его усталое лицо, да и не только лицо. В тускло-серых, похожих на плавающий в писсуаре пепел, глазах почти всегда уныло полыхала застарелая помесь мольбы с остервенелым отчаянием. Волосьев на шишковатой голове осталось чуть, и, ежедневно прикрахмаливая эту поросль, Зябликянц аккуратно зачёсывал и прилаживал всю эту пружинистую конструкцию, чтобы скрыть позорную лысину. Впрочем, это лишь добавляло нелепости в его жалкий облик. Сослуживцы мерзко похихикивали за спинами, тыча пальцами в направлении сизовато-бурой плеши, тщетно прикрываемой сгустком жёстких от крахмала и лака волос. Его туалет не располагал к разнообразию и ярким тонам: всё, от потёртых штиблет до мешковатого пиджака, фалды которого вечно топорщились на увесистых ляжках Зябликянца, сквозило таким невообразимым унынием, что хотелось тут же, громко плача и сморкаясь, начать гладить Зябликянца по сизой лысине ну или, на худой конец, дать ему взаймы.

А всё дело было в том, что Зябликянц был неприлично странным замесом из разнообразных национальностей, и жестокая природа непостижимым образом наградила его лишь недостатками всех этих национальностей, не позаботившись о достоинствах.

Петрушка и петрушковод

— кукловодов не существует, я не кукла! — произнес Петрушка

Зал восторженно зааплодировал.

Кукловод обиделся, встал и ушел.

Петрушка на мгновение растерялся.

— я буду играть себя! — решил Петрушка и… представление началось…

Петрушководаводы

— а кто водит петрушководов? — спросил у зала Петрушка

Зал засмеялся. А петрушковод задумался и… забыл о спектакле.

Петрушководоводы и заловоды

— а если у меня есть петрушковод, значит у петрушковода есть петрушководавод, а у петрушкаводавода есть петрушкаводаводавод и так до бесконечности? — спросил у зала Петрушка

Заловод засмеялся, а зал задумался.

Городок был сер, пылен и скучен.

Детские сны не могут изменить явь, и, вновь возвращённый в реальность ребёнок, сидит на кровати, не понимая, где все эти лилово-синие горы и розовые моря. Взрослый, просыпаясь среди ночи, лежит с открытыми глазами и думает, что жизнь его не удалась.

Частные дома, окружённые ветхими заборами упираются в лес: городская окраина. Краска облупилась с рам, и мелкая картошка, жёлтая, как мыло, надоела хуже дней своих.

С тех пор, как Эдди расстался с Вики, прошло около шести месяцев. Вики, как обычно, в свободное время, спешит на свой любимый «блошиный» рынок и, когда она приближается к заветным рядам, у неё от волнения замирает в груди сердце. Уже издалека она взглядом ищет Эдди но, увы, он словно испарился. Никто из постоянных торговцев даже не помнит его и после посещения базара у Вики ужасно портится настроение. Долгие вечерние часы превратились в одну сплошную тягостную муку, каждый шорох за дверью, а также приближающиеся шаги тревожат истосковавшуюся душу. Вики очень соскучилась по Эдди и, когда становится совсем грустно и одиноко — она достает из шкафчика ту, самую чашку, из которой пил чай тот, о ком она так тоскует. Поставив перед собой чашку — задумчиво смотрит на неё. Прокручивая вновь и вновь в памяти те, два, самых счастливых дня на душе Вики становится немного светлее и, не будь она оптимисткой — все же надеется, что Эдди, зайдет, когда ни будь и попросит у неё миску супа.

Дежа вю — ощущение полной уверенности в однажды пережитом подобном мгновении.

«Дежа вю» — так называется один из ресторанов в городе где я проживаю. Красивое название. Правда? Уютное место. Отличный шашлык. Посетителям есть о чем призадуматься, о чем вспомнить. Прохожим есть над чем стебануться. И я там был мед… пил… или…… не был… не мед… не пил… был. Приятного аппетита.

Я не хотел говорить на эту тему. Мне не хватило смелости молчать. Я не буду вечно молодым, сегодня я ощутил это особенно остро. После того как на не одной Fm-волне в программах по заявкам прослушал несколько восторженных поздравительных приветов, адресованные тем, кто с гордостью носил значки с объятым пламенем ликом вождя великой революции, от тех, у кого они вдруг через несколько лет так явно проступили на новых костюмах. О песнях я даже говорить не хочу, пусть Пахмутова после сегодняшнего эфира получит хорошие роялти. Авторские — это святое. Я понял, что мне не быть вечно молодым, когда из любопытства развернул одну из местных газет, и на меня, фотогенично и радостно улыбаясь, глянули нынешние руководители — вчерашние активисты тогдашнего главного молодежного союза.

Я пишу стихи той…

Что была золотой…

Серебряной, медной…

Потом алюминиевой…

И зачем же пишу?

Ну, наверное — просто лапшу

Сам себе на уши вешаю…

Было много хорошего…

Прошлого…

А теперь все мы мертвые…

Нет. Оставим мы лешего —

Шлю тебя просто к черту я…

Эти рифмы лихи…

В них лет тридцать пустого смирения…

То мы пишем стихи,

То — не просто, а стихотворения…

Медиапонтов и Гдешин регулярно ссорились, будучи, впрочем, наиболее закадычными друзьями из всех имеющихся в доме соседей.

Вот так сядут друг против друга у кого-то из них на кухне, разольют себе коньяку и начинают беседу на какую-нибудь тему, всё равно какую. Им и телевизор не в помеху, а только в помощь: всяко тема найдётся об чём посудачить. Где-то в новостях самолёты попадали, а где-то и вовсе про ипотеку речь.

Сидят себе, обсуждают. Коньяку подливают и вприкуску рафинад с лимоном кушают.

Птисвербов был пузат до невозможности. Станет, бывало, по стойке смирно, и как смотреть на пол станет, то за брюхом ни ног, ни всего сущего на метр вокруг не видит. А ещё и вдобавок шея была у него жуть какая толстая, что не повернуть её было ну никак. Оставалось Птисвербову глаза пучить да в из стороны в сторону двигать, словно бы он косоглазием страдал. Или и вовсе тело своё необъятное разворачивать, чтобы увидеть что сбоку деется. Оттого чего только не случалось с ним скверного или пуще того — курьёзного.