Вот не повезло, так не повезло: американские киноакадемики предпочли загадочной славянской душе австрийских жуликов. А ведь этот год был для нас рекордным — в шорт-лист оскаровской категории «Лучший иностранный фильм» попали сразу два фильма российских режиссеров: «12» Никиты Михалкова и «Монгол« Сергея Бодрова-старшего. Впрочем, последний фильм был выдвинут от Казахстана. Но, несмотря на почти полую уверенность в своей победе, ни Михалков ни Бодров вожделенной награды не получили, предпочтение было отдано австрийской ленте «Фальшивомонетчики» Штефана Рузовицкого. Заодно прокатили и Вайду с его «Катынью». Зато для нас зрителей предстоящая неделя станет, может быть, самой насыщенной в этом году, и в залах кинотеатров мы сможем воочию познакомиться с целым рядом номинантов самого престижного киноконкурса. Вот что приготовили нам прокатчики на этой неделе.

«Красавица и уродина»
Фильм Тома Патнэма.
The Hottie and the Nottie, США, 2008

— Это она?!

Фраза из фильма

Есть такой исторический анекдот: будто бы работая над первым выпуском британской энциклопедии, редакторы встали в тупик, пытаясь сформулировать определение рака. В конце концов, остановились на следующем: рак — рыба красного цвета, которая плавает хвостом вперед. Полюбовались, остались довольны и пошли с получившимся результатом к шведскому врачу Карлу Линнею, автору первой научной классификации живых видов.

— Ну, как? — с самым радужным настроением спросили редакторы.

— Блестяще! — ответил Линней.

— Все ли верно? — попытались уточнить пришедшие.

— Абсолютно! — воскликнул великий естествоиспытатель — За исключением пары несущественных деталей.

— Каких? — заволновались авторы энциклопедии.

— Да так, ерунда. Рак не рыба, не красного цвета, и не плавает хвостом вперед. А в остальном, вы абсолютно правы!

Это я все к чему? А к тому, что во фразе: «В российский прокат вышел новый фильм «Красавица и уродина» с участием скандально известной актрисы Пэрис Хилтон» — правдой является только география. Таки в российский. Но ни актрисами, ни режиссерами, ни фильмами, ни тем паче красавицами там и не пахнет. А вот уродств, разной мощности и калибра, в нем хоть отбавляй. Начнем с главного: сюжета.

— В школе меня звали Горб, Лысый и Сова, — кротко доверяется мне голый Олег Михайлович.

— Сова? А почему? — любопытствую.

— Потому что: Горболы-сов!

Распаренный Горболысов сидит на краю крошечного бассейна — и парит. В прямом смысле, как пашня после майского дождика. Моложавый и юношески сухой, он похож на царского генерала Брусилова. Колючие глаза, подбритые усики. На сивой макушке бантиком торчат два волоска, кажется, потянешь за один, и дряблая кожа чулком упадёт до плеч, открывая бордовые мышцы лица и шеи.

Олег Михайлович — труженик спортивной базы «Сибиряк», слуга Личарда верный и наперсник директора Степана Петровича, наш компаньон по банным походам.

Волнистая комсомольско-партийная линия привела его к облезлой лыжной стойке. Партком, крайком, народный контроль. На пенсии долго мыкался инструктором по вождению, пока не сгодился Стёпе Нецелуйко.

Сегодня утром решил пойти к оврагу на Каштаке. К оврагу, где в начале гражданской войны расстреливали «красных», в конце — «белых», а в тридцатых — «врагов народа». Сколько незахороненных останков покоится в этом овраге! Когда роют котлованы, под строительство домов на Каштаке, частенько находят человеческие кости, кокарды от фуражек, догнивающие кирзовые сапоги. Всё это, включая черепа, растворяется в неизвестном направлении. При подобных находках никакие ученые не ползают тут на карачках. Никому это не нужно. Уже надоели всем кости на Каштаке. Никто не ищет останки поэта Клюева, расстрелянного осенью 37 года. Вот его последнее стихотворение, написанное на клочке бумаги:

Есть две страны; одна — Больница,

Другая — Кладбище, меж них

Печальных сосен вереница,

Угрюмых пихт и верб седых.

И было прожито посильно,

Хоть было прожито — пассивно.

А жили в сериале мыльном;

Как оказалось — дефективном.

Немногого, казалось, стоя,

Созрели — да и сгнили! — к сроку.

А повесне — взошли попсою

Все остарбайтеры от рока…

08.08.06.

Со свинствотой не окабанеешь

— а правда, что свинствота освиняет? — поинтересовался у мамы хрюшка

— окабанеть можно без свинствоты — ответила мама

29.01.08

Квадрасенок

— а я не парасенок, я квадрасенок! — сказал хрюшка маме

— не важно, пара у тебя сенок, или квадра

— а что важно?

— сенокос в разгаре, работать надо, а не философствовать — объяснила мама…

29.01.08

Свиновыродок

— а я лучше всех человечу! — сказал маме хрюшка

— хорош прикалываться. Свинята должны свинячить! — возмутилась мама…

29.01.08

«Всякая плоть — трава, и вся красота её, как цвет полевой. Засыхает трава, увядает цвет, когда дунет на него дуновение Господа: так и народ — трава».

\Ис. 40,6-7\

Раз трава поспела — её надо косить. Но если нет скотины на хозяйстве, то можно и оставить — она засохнет на корню и уйдёт в перегной, дав пищу потомкам. А можно её сжечь, обратив в золу и удобрив почву. Следующей весной взойдёт новая трава — и ещё лучше прежней. Любая стратегия равноценна и не имеет моральной окраски в глазах Садовника. Но трава думает иначе.

Вода застыла. Скалы упрятали её надёжно, как сокровище. Входы завесили туманами. Сверху прикрыли собственными тенями. Солнце заглядывало в фиорд, словно девушка в зеркальце, любуясь собой и отражаясь на скалах переливами. Здесь жило эхо. Ему вольготно в фиордовых извивах. Упадёт камешек с горы — пересмешник размножит всплеск, звуками ударяя о гранитные утёсы, плутая в заросших лесом горах. Тишиной сокрыто озеро. Лишь изредка послышится гул в отдалении — то древний ледник вздыхает, поигрывая лавинами. Василий вступил в кайак, умостился в него, взял посредине весло и оттолкнулся от воды. Потревоженная, озвучилась в горных вершинах. Василий вспомнил отцовский колодец, оцинкованное ведро на слегка заржавелой цепи, падающие в глубину капли. Характерный звук заставил его остановиться и прислушаться. Спина — в мурашках. Отражённые эхом всплески нагоняли мистический страх, смешанный с восхищением. Здесь природа была хозяйкой. А человек — мельчайшее существо на дне горного колодца.

Мороз — настоящий, северный, в миг сковывающий все части тела. Утро — раннее, обычное, рабочее. Транспорт — общественный, переполненный, в данном случае — трамвай 47 маршрута, исправно курсирующий в «часы пик» по своему маршруту в Приморском районе. Граждане-пассажиры — недопроснувшиеся в основном, недопозавтракавшие в массе, недокрасившиеся в некоторых частях тела петербуржцы.

Трудящиеся едут на работу. Спешат, потому что опаздывают. Опаздывают, потому что каждый день из года в год большинство работников и учащихся просыпаясь, занимается аутотренингом: ну, ещё пять минут и всё — встаю, сейчас, сейчас, ещё минута — и всё, точно встаю…

Она позвонила первая. Я не видел ее целый год. Год назад наше расставание было знаковым. Я, как мне казалось, делал всё возможное, дабы она поняла, что мне ничего от нее не нужно, что меня она не возбуждает как женщина, что: «давай больше не будем встречаться». Блин, я не знаю! Для себя я окончательно решил, — не хочу ее, не буду. Не хочу, и всё. Но… Эх! Осенью я потратил на нее штуку в ресторане. А это, знаете ли, мне не очень понравилось. Она ела с аппетитом. Жуя, лепетала:

— Как ни странно, я очень голодна.

— Кушай-кушай, — говорил я, а сам задавал себе вопрос — трахать, или лучше не надо.

— У тебя всё получиться, — почему-то говорила она, хотя я ей никогда ни на что не жаловался.

— Лучше не надо, — озвучил я свои мысли.