Вода застыла. Скалы упрятали её надёжно, как сокровище. Входы завесили туманами. Сверху прикрыли собственными тенями. Солнце заглядывало в фиорд, словно девушка в зеркальце, любуясь собой и отражаясь на скалах переливами. Здесь жило эхо. Ему вольготно в фиордовых извивах. Упадёт камешек с горы — пересмешник размножит всплеск, звуками ударяя о гранитные утёсы, плутая в заросших лесом горах. Тишиной сокрыто озеро. Лишь изредка послышится гул в отдалении — то древний ледник вздыхает, поигрывая лавинами. Василий вступил в кайак, умостился в него, взял посредине весло и оттолкнулся от воды. Потревоженная, озвучилась в горных вершинах. Василий вспомнил отцовский колодец, оцинкованное ведро на слегка заржавелой цепи, падающие в глубину капли. Характерный звук заставил его остановиться и прислушаться. Спина — в мурашках. Отражённые эхом всплески нагоняли мистический страх, смешанный с восхищением. Здесь природа была хозяйкой. А человек — мельчайшее существо на дне горного колодца.

Мороз — настоящий, северный, в миг сковывающий все части тела. Утро — раннее, обычное, рабочее. Транспорт — общественный, переполненный, в данном случае — трамвай 47 маршрута, исправно курсирующий в «часы пик» по своему маршруту в Приморском районе. Граждане-пассажиры — недопроснувшиеся в основном, недопозавтракавшие в массе, недокрасившиеся в некоторых частях тела петербуржцы.

Трудящиеся едут на работу. Спешат, потому что опаздывают. Опаздывают, потому что каждый день из года в год большинство работников и учащихся просыпаясь, занимается аутотренингом: ну, ещё пять минут и всё — встаю, сейчас, сейчас, ещё минута — и всё, точно встаю…