Дело было заграницей: возле Льежа, рядом с Ниццей. В старой, маленькой избушке, прямо на лесной опушке, доживала дни старушка вместе с верною подружкой: кислородною подушкой.

И была у бабки внучка. Внучка была чисто «штучка»: водку как кисель хлебала и без денег «в долг давала», шапку красную носила и косила под дебила. В-общем, в маму дочь пошла, вот такие, брат, дела. В ее маленькой головке мысль одна всегда зудела: престарелая бабуля два гектара чернозема вместе с домиком имела. А еще сказать вам надо: чуть попозже, в этом месте проведут олимпиаду. Чтобы землю ту продать — надо бабку закопать. А пока она жива, нужно ей харчей подбросить: раз в неделю или два.

Вот и в этот самый раз: мамка в сумку собирает продовольственный запас. А дочурка рядом вьется, за щекой мгновенно пряча все что «свистнуть» удается.

— Отнесешь своей бабульке леденцы-свистульки. Пусть без нас там не грустит: и сосет пусть, и свистит. Пирожки снеси с лягушкой — очень любит их старушка. Отнеси ей молока — пусть немного пожирует, раз не померла пока. Да смотри мне, по дороге, ничего ты в ней не трогай. Там в корзинке накладная: пусть по ней все принимает.

Натянула девка шапку, пирожки взяла в охапку, на икону помолясь, в путь-дорогу собралась. Путь лежал пред ней не близкий: за щеками по ириске и под шапкой огурец — вдруг взгрустнется, наконец.

Переполненная сладостным возбуждением, Саша еле сдерживала себя от того, чтобы ни выпрыгнуть из этой металлической коробки на колёсах, и ни побежать пешком. Эти ужасные пятничные пробки, не какого терпения не хватает. Автобус, резкими толчками, еле полз в потоке фур, «тэшек» и снующих из ряда в ряд иномарок. Но всё же полз, приближая Сашу к чудесному моменту встречи с Алексеем. Пытаясь отвлечь себя, Саша рассматривала фотки на дисплее мобильного телефона. Вот они вместе — взявшись за руки, смеются, целуются, гуляя по ночному городу. Она ни когда не удаляла фотографии из памяти телефона, что бы в любой момент насладиться воспоминаниями. Всё же они встречаются так редко. Он живёт и работает в Питере, она — в Гатчине, куда Алексей часто наведывается к брату, бывшему однокласснику Саши, на дне рождения которого они однажды и познакомились. Лишь выходные даны им на то, что бы быть вместе. Каждое субботнее утро она, встав пораньше, садится перед зеркалом и красится, делая из себя первую красавицу. А затем, стоит у окна, глядя на знакомый с детства пейзаж, и с нетерпением ждёт того момента, когда во двор вкатит его маленькая серебристая машина. Он выходит, сжимая в руках цветы, поднимает глаза и, встретившись с ней взглядом, улыбается. Она машет ему рукой, и бежит открывать дверь. Впереди их ждут двое суток счастья пока, в понедельник, рано утром он, поцеловав её, не уезжает. Это длится уже долгих три года. Сколько раз они заводили разговоры о переменах. Разговоры, которые так и остались разговорами.

Сегодня она решила преподнести ему сюрприз.

Утром на работе начальник сделал ей подарок, сказав:

— Не хочешь сегодня съездить в командировку, в Питер?

Конечно, она согласилась.

Крестный ход почему-то задерживался, из церковных, окованных железом, врат все никак не выносили большие золоченые лепестки хоругвей, и на колокольне старичонка-звонарь в одной рубашке, надувавшейся на худом теле пузырем от ветра, продрог и озлобился вконец. Высунув в проем белесую головенку, потянул, как ищейка, ноздрями воздух, поперхнулся и вопросил, будто петух прокукарекал:

— Иду-ут?!

Старушки-богомолки, после тесноты и духоты в храме отпыхивающиеся на лавочках на погосте, привезшие их сюда на «жигуленках» и иномарках сыновья-зеваки ответили ему нестройным хором: «Не идут!».

Звонарь на верхотуре затих, но сиверко пробирал его до костей, через недолго старик опять возопил тоненьким надтреснутым голоском. Услышав снова разнокалиберное «нет», звонарь яростно взвизгнул:

— Когда же пойдут…

И припечатал словечко.

Вчера мужу позвонила моя приятельница, с которой мы в ссоре уже полгода, и сказала, что у нас в городе открылась выставка Дали. До ссоры приятельница была моей подругой. Муж Дали не любит, и даже с моей бывшей подругой не пойдёт на выставку, а я — люблю, и, кажется, пойду даже с той, с которой…

Я точно помню, из-за чего мы поссорились, хотя прошла целая половина года! И виноваты были: моё чрезмерное и не всегда уместное терпение, моя мягкость и не имеющая границ тактичность и, наконец, моя подруга, позволившая себе непозволительную грубость в отношении моей семьи.

Сколько раз давала я себе слово не пускать на самотёк проявления фамильярности в разные адреса, то есть в адрес мужа, мой и других членов моего семейства! Сколько раз я клялась прекращать на корню пошлые шуточки, неприличные выражения, направленные по тем же адресам! Сколько сил потратила на то, чтобы давать себе эти слова и клясться!

Очень много раз.

Рутина — вещь страшная. Затягивает, как болото и съедает жизнь, словно ржавчина — медленно, почти незаметно, но неизбежно. Не успеешь оглянуться — а пару лет пролетело, словно их и не было. Оглядываешься, а вспомнить то и нечего. Возможно, в вашей жизни не хватает приставки «супер»? Тогда эта неделя ваш шанс. Вы можете познакомиться с теми, чью жизнь серой уж никак не назовешь — с суперменами, суперграбителями, супермстителями. От пафосного триллера, до разнузданной пародии.

Умных сказок скрытый смысл открываем вновь и снова в баснях дедушки Крылова. Поучительный момент завершал любой сюжет. Вот и в басне про ворону тему важную затронул, показав, что с тем бывает, кто от лести ум теряет. Дети плачут: жаль ворону. Все сочувствуют урону.

Малыши, утрите слезы: кактус там, где были розы. Правду всю об этой басне от людей скрывали власти. А теперь настал момент скорректировать сюжет, рассказать оригинал, так как автор написал.

Вороне где-то бог послал кусочек сыра — неужто верите, что прямо так и было? Цензура правду не сказала: ворона у лисицы сыр украла. Чего ж не свистнуть — та ведь спала. Признаем правду: птица ловко стащила сыра целую головку. Взлететь ей силы не хватило — к гнезду ворона сыр катила. На ель с натугой еле влезла — в гнездо добыча не пролезла. Держит в клюве этот сыр, вдыхая аромат из сыра дыр.

всем любителям и ценителям киношки

знаешь как непросто быть режжжиссером мама

нужно спонсоров уболтать дать денег на кино немало

нужно снять в нем всех нужных людей тоже

нужные продукты питания отбить бабло о боже

заработать себе немного ну хотя бы на порш коен

понимая что не судите строго не брат коэн

трудно быть режиссером в россии мама я не нытик

понимаешь тут бля каждый первый кинокритик

а каждый второй думает о том как бы он жег в кадре

но никто не знает что за кадром прости меня падрэ

каждый норовить уколоть режжиссера зрители-садисты

мол все идеи спизженны кочуют одни и те же артисты

из большого кино через театр в сериалы

если б ты знала мама как меня самого это заебало…

«Поцелуй бабочки» (Антон Сиверс, Россия, 2006)

«Качели» (Антон Сиверс, Россия, 2007)

«Охота на Золушку» (Антон Сиверс, Россия, 1999-2000)

«Иногда шаг вперёд — это пинок под зад!»

Муж Элеоноры Кацнельбоген

Писатель профессия интимная. Он может думать про своего читателя, а может на него плевать, оставаться наедине с текстом и быть вполне счастливым. Хорошему писателю в качестве читателей достаточно горстки друзей, гениальному вообще никто не нужен. Он может позволить себе швырнуть только что написанную, еще дымящуюся чернилами, рукопись в камин и знать, что книга все равно существует, ибо была написана. Потому что пишутся книги не в момент соприкосновения стилуса с воском, глиной, папирусом, пергаментом, бумагой, клавиатурой или что там у нас еще предвидится, а в то самое мгновение, когда в воспаленном мозгу писателя возникает мысль. Не слова даже или, упаси Господи, буква, а именно мысль.

Другое дело журналисты, публицисты и уж тем более такие убогие люди как критики. То есть как я. То, что пишут они (а тем более то, что они думают, если им это удается) абсолютно бессмысленно без читателя. У их творчества, если вы позволите использовать это слово, есть точный адресат. Причем у критика этот адресат еще более конкретен, нежели просто абстрактные «читатели» — это авторы рецензируемого материала. Фильма ли, книги или спектакля или какого другого произведения искусства.

Они сидели в засаде уже пятый час. Термометр на рукаве куртки показывал минус семнадцать. Деревянный домик, в котором вполне могли разместиться двое сидящих, защищал от ветра, но не от мороза. Охотник экипировался по всем правилам зимней охоты: две пары утеплённых брюк — ватные и шерстяные с начёсом, полосатый десантский тельник, два свитера крупной вязки, куртка на меху. Сверху — длиннополое шерстяное пальто. На ногах меховые сапоги. Кроличья шапка-ушанка нахлобучена по самые брови. Охотница чувствовала себя кочаном капусты. Столько всякого тёплого тряпья покрывало её — не пошевелиться. Все одёжки упаковывал шерстяной охотничий комбинезон размером на здоровенного дядьку, меховая куртка до колен с капюшоном, двухметровый шарф, замотанный вокруг шеи, вязаная шапка. Ступни в шерстяных носках утопали в валенках. Тёплая муфта хорошо грела руки. Она, как Герда, радовалась ей и, пряча нос в складки шарфа, смотрела не мигая на звёзды. Охотиться выходили в полнолуние.

«Но вы — ничто, и дело ваше — ничтожно; мерзость тот, кто изберёт вас»

\Ис.41,24\

Человек лжёт так же легко, как и пьёт воду — ему недолго представить себя милосердным и удаляющимся от зла. И хуже всего то, что он искренне считает себя добрым человеком в мире злых, которые только и ждут, когда он проявит слабость.