Дело было заграницей: возле Льежа, рядом с Ниццей. В старой, маленькой избушке, прямо на лесной опушке, доживала дни старушка вместе с верною подружкой: кислородною подушкой.

И была у бабки внучка. Внучка была чисто «штучка»: водку как кисель хлебала и без денег «в долг давала», шапку красную носила и косила под дебила. В-общем, в маму дочь пошла, вот такие, брат, дела. В ее маленькой головке мысль одна всегда зудела: престарелая бабуля два гектара чернозема вместе с домиком имела. А еще сказать вам надо: чуть попозже, в этом месте проведут олимпиаду. Чтобы землю ту продать — надо бабку закопать. А пока она жива, нужно ей харчей подбросить: раз в неделю или два.

Вот и в этот самый раз: мамка в сумку собирает продовольственный запас. А дочурка рядом вьется, за щекой мгновенно пряча все что «свистнуть» удается.

— Отнесешь своей бабульке леденцы-свистульки. Пусть без нас там не грустит: и сосет пусть, и свистит. Пирожки снеси с лягушкой — очень любит их старушка. Отнеси ей молока — пусть немного пожирует, раз не померла пока. Да смотри мне, по дороге, ничего ты в ней не трогай. Там в корзинке накладная: пусть по ней все принимает.

Натянула девка шапку, пирожки взяла в охапку, на икону помолясь, в путь-дорогу собралась. Путь лежал пред ней не близкий: за щеками по ириске и под шапкой огурец — вдруг взгрустнется, наконец.

Переполненная сладостным возбуждением, Саша еле сдерживала себя от того, чтобы ни выпрыгнуть из этой металлической коробки на колёсах, и ни побежать пешком. Эти ужасные пятничные пробки, не какого терпения не хватает. Автобус, резкими толчками, еле полз в потоке фур, «тэшек» и снующих из ряда в ряд иномарок. Но всё же полз, приближая Сашу к чудесному моменту встречи с Алексеем. Пытаясь отвлечь себя, Саша рассматривала фотки на дисплее мобильного телефона. Вот они вместе — взявшись за руки, смеются, целуются, гуляя по ночному городу. Она ни когда не удаляла фотографии из памяти телефона, что бы в любой момент насладиться воспоминаниями. Всё же они встречаются так редко. Он живёт и работает в Питере, она — в Гатчине, куда Алексей часто наведывается к брату, бывшему однокласснику Саши, на дне рождения которого они однажды и познакомились. Лишь выходные даны им на то, что бы быть вместе. Каждое субботнее утро она, встав пораньше, садится перед зеркалом и красится, делая из себя первую красавицу. А затем, стоит у окна, глядя на знакомый с детства пейзаж, и с нетерпением ждёт того момента, когда во двор вкатит его маленькая серебристая машина. Он выходит, сжимая в руках цветы, поднимает глаза и, встретившись с ней взглядом, улыбается. Она машет ему рукой, и бежит открывать дверь. Впереди их ждут двое суток счастья пока, в понедельник, рано утром он, поцеловав её, не уезжает. Это длится уже долгих три года. Сколько раз они заводили разговоры о переменах. Разговоры, которые так и остались разговорами.

Сегодня она решила преподнести ему сюрприз.

Утром на работе начальник сделал ей подарок, сказав:

— Не хочешь сегодня съездить в командировку, в Питер?

Конечно, она согласилась.

Крестный ход почему-то задерживался, из церковных, окованных железом, врат все никак не выносили большие золоченые лепестки хоругвей, и на колокольне старичонка-звонарь в одной рубашке, надувавшейся на худом теле пузырем от ветра, продрог и озлобился вконец. Высунув в проем белесую головенку, потянул, как ищейка, ноздрями воздух, поперхнулся и вопросил, будто петух прокукарекал:

— Иду-ут?!

Старушки-богомолки, после тесноты и духоты в храме отпыхивающиеся на лавочках на погосте, привезшие их сюда на «жигуленках» и иномарках сыновья-зеваки ответили ему нестройным хором: «Не идут!».

Звонарь на верхотуре затих, но сиверко пробирал его до костей, через недолго старик опять возопил тоненьким надтреснутым голоском. Услышав снова разнокалиберное «нет», звонарь яростно взвизгнул:

— Когда же пойдут…

И припечатал словечко.