Ещё никогда евреи не подвергались такой дискриминации, как 16 декабря в квартире Димы Головкова. Надо сразу сказать, что в этот день Дима праздновал своё 45-летие, а сам он корнями уходил туда, откуда… В общем, был он еврей и черта его оседлости, указанная тёщей, уже с утра находилась в углу комнаты, на расстоянии двух вытянутых рук от столов с запасами спиртного и закусками. Там, в углу, стоял колченогий стул, на котором он и сидел, печально наблюдая за происходящим. Вначале, конечно, Дима пытался возражать, на что тёща вскользь, но сурово заметила, что у них здесь не иудейская Пасха, и если Диме что-то не нравится, он может сложить свои вещи на этот дурацкий стул и идти к своему посольству, где его с удовольствием примут. Дима обиженно замолчал. Минуты через три он не выдержал и сказал, правда, какую-то фразу про антисемитизм, за что тёща до минимума уменьшила сферу его интересов. А гости уже собирались. Они шумно заходили, шумно отдавали пакеты с подарками Диминой жене, шутили, смеялись и ещё более шумно рассаживались. Дима безучастно смотрел на всё это, в его глазах плескалась боль всего Ближнего Востока, а губы беззвучно шевелились. Тёща, заметив это, сказала, что Дима за всю жизнь не прочёл ни одной строчки из Торы, что еврейских молитв он не знает, а с исторической родиной его связывает лишь исполнение в пьяном виде «Хавы Нагилы» да эти вечно печальные глаза, и праздник начался.

Осенний вечер. Иду с работы. Голова болит нестерпимо. То ли давление, то ли магнитная буря, то ли ещё какая внутренне-внешняя напасть. В сумочке из лекарственных средств только народный бальзам «звёздочка». Решила купить что-то посерьёзнее. Захожу в аптеку — очередь. «Вот невезуха! У всех, что ли, головы болят?!» Встала. Посчитала, сколько передо мной желающих успокоиться от больных мозгов. Семь! Целых семь грустных человек, спешащих домой, усталых и не очень здоровых! И я — такая же, восьмая.

Стою. Страдаю. Малодушничаю, надеясь, что и все страдают. Парадокс: оттого, что кто-то страдает ещё больше, иногда бывает легче.

Канули в лету пять минут, очередь не сдвинулась. Ещё через пять минут в аптеку шумно входит пожилая, а точнее, совсем старая, но — женщина!: седой пучок волос заколот парой шпилек, подкрашены, но чуть неаккуратно, губы, перламутровым розовым лаком намазаны короткие ногти, в руке — наиантикварнейший ридикюль, а ореолом вокруг неё — шлейф из аромата духов «Красная Москва». Она молча и решительно подходит к окошку выдачи лекарств, игнорируя стоящих, и чеканит громким голосом:

— Я только спрошу!

Когда тучи сгустились и померкло сияние дня, когда злой ветер завыл в кустах сирени, словно дикий голодный зверь настойчиво ищущий добычу, когда по оконным стеклам задорно застучали капли холодного весеннего дождя и маленькая девочка прильнула к стеклу чтобы рассмотреть искрящиеся пузырики в лужах, крохотный мотылек поджав обожженные крылья попытался спрятаться в складках торшера настольной лампы… Но не тут то было…

— Какой красивый мотылек! Какие интересные крылья! Мама! Мама… Посмотри, какой гость к нам пожаловал, — закричала маленькая девочка.

— Что за гость? — недовольно заворчала мама. — Кто там еще пожаловал? А? Мотылек! Крылья интересные? А что интересного. Обжег он их о лампу. Открой форточку да выбрось. Он все равно не жилец.

никто никак

нигде ни с кем

слова из будущей молитвы

я постараюсь быть убитым

но не повеситься

в тоске

я принял этот бой

легко

за право обжигаться взглядом

от огонька твоей помады

Писателя Хвостогривова, автора популярных воспоминаний о своих встречах со знаменитыми людьми, трудно застать дома, в тиши рабочего кабинета. Вот и на этот раз наш корреспондент наткнулся на него в подмосковной Балашихе, на презентации точки по торговле бахчевыми. Г-н Хвостогривов с радостью согласился ответить на несколько вопросов, заметив при этом, что вообще-то он прессу не жалует.