* * *

Я не знаю, что со мною…

По ночам тихонько вою,

Говорю я сам с собою —

Больше не с кем все равно…

Говорю себе — послушай,

Не терзай страданьем душу,

Я же чести не нарушу?

Ты же чести не нарушишь?

Ах, забыл, что мы — одно…

Я не знаю, что со мною…

Веки пухнут с перепою,

Сердце — радугой слепою,

Будто нет его, как нет…

Мир ужался до огрызка…

От лица — совсем он близко…

Он тягучий, как ириска…

В детстве я любил ириски —

Больше не люблю конфет…

— Все, все уже, все-все, все уже, уже все уже, я иду, я только посмотрел, что внутри, — стал оправдываться Боб, соскакивая с кроватки с фотоаппаратом.

— Все уже, все-все уже, я бегу, отдаю, уже, а то тебя потом никто не успокоит, уже все уже! — заверещал он, подбегая к маме и сдавая фотоаппарат….

Она строго поглядела, поглядела, и засунула фотик на самую верхнюю полку! А Боб, там, в недрах сиреневого шкафа, заприметил кое-что поинтереснее… Блеснул неземным светом огромный лакированный футляр.

Боб своей инженерной мыслью сразу прикинул, как добраться до него, сколько, например, стульчиков и табуреточек понадобится, чтобы добраться до этого хломовника… наверху, осталось выбрать день и час, — когда… время «ч»!

* * *

Поэт не может быть рантье,

Поэт не может быть богатым –

Он должен быть стихом распятым,

Стихом, что правит бытие.

* * *

Неудача — может, стенка клада,

И сгущенье воли даст пробить.

Ну а если камень? Цели надо

Лишь пересмотреть и дальше жить.

* * *

Как принявшие христианство

Воевать могли, убивать,

Тем пороча свет и пространство?

Никогда уже не понять.

Нет дружбы с дураком. Чем идти с дураком, лучше идти одному — так уже тысячи лет, не сговариваясь, твердят мудрецы и Дальнего, и Ближнего Востока. Более того: дурак на Востоке — это живой источник всякого зла. Там, где появляется множество глупцов, жизнь человеческая становится невыносимой.