Остановка 1.

Илья ехал в театр — он опаздывал, хотя опаздывать было и нельзя… Совсем нельзя… Ну, а что он мог сделать? Вышел из дома раньше обычного, сел в метро, а тут — поезд двигается рывками: то постоит, то опять поедет… Бардак, одним словом…

Ну, бардак — это обычное явление, только вот хореограф живет недалеко от театра, ему пешком пять минут — он же не понимает, что метро тоже стало как-то странно себя вести, будто на пустых рельсах образуются бестелесные пробки…

Ну… Илья начал паниковать, смотреть на часы и грызть и без того изгрызенные до корней ногти…

Снова взрывы воруют жизни,

Снова зло наползает на свет.

Воплощенья кошмара в отчизне

Ничего отвратительней нет.

Вот из гнёзд бытия вырывают

Тех, кто едет по разным делам.

Люди с мрамора кровь отмывают,

Веря собственным адовым снам.

Зарумянилась осень. Субботний вечер. Сидишь один

в полинявшей ковбойке и джинсах. В шкафу не ищешь

модный галстук, что надевал один лишь

раз — в честь собственных именин…

Можно сделать три шага, заслонив от окна зеркала,

пока носом не угодишь в бестаможенную границу,

вобравшего беспорядок квартиры, бестрепетного стекла,

сохранившего безразличие к очевидцу.

Сиреневым лаком выкрашу ногти,

Красной помадой измажу я губы,

Собью в синяки я острые локти,

Распалю тишиной я ушные трубы.

Открою окно бутылочным свистом,

Приглашу лунных зайцев на потолок,

Буду первоклассным я аквалангистом

И нырну в свой собственный пупок.

Ночью фонарь с нескрываемым любопытством

заглядывает в окно, словно маленькое светило.

Он, выхватывая из тьмы утомленные за день лица,

светит снам, чтоб фантазии им хватило

до утра. Тут уместно бы многоточье…

Время Брежнева — время нежное…

То посаженных, то подснежников,

То неясной тогда истории,

Что являлась порой застоя…

Или нет… Скорей — застолья…

И прекрасной школой злословия…

Да… Конечно же — время нежное…

Загрузить исходное приложение

Закрой глаза.

Доверься.

Я расскажу твою жизнь.

Ты не знаешь когда, а главное как всё началось. Ты не знаешь кто ты на самом деле: мужчина или женщина, младенец или старик. Ты просто закрываешь глаза, даже ненадолго, на секунду, на мгновение, а открывая их вновь, точно знаешь кто ты в данный момент. Ты не знаешь, какой сейчас год, потому что понятия года нет. Нет часов, есть сомнительное начало и сомнительный конец. Но каждое утро начинается одинаково — ты рисуешь указательным пальцем прямо в воздухе круг, нажимаешь его и включаешь солнце. Да, именно включаешь. Ты это делаешь неосознанно, по привычке. И оно загорается. Всегда разного цвета, но всегда одинаково прекрасно. Кстати солнце — больше походит не на что-то далёкое и горячее, а на большой плафон, с фосфорными стенками. Внутри солнца большая лампа. Когда придёт время — ты выключишь солнце, лампа потухнет, а накопленный в фосфоре свет превратит солнце в луну. Полнолуние. Всегда. Сколько ты себя помнишь. А помнишь ты себя давно, но нет последовательности в твоей жизни: вчера ты был пятилетним мальчишкой, неуклюже бегущим по снегу в тяжёлой коричневой шубе, а завтра тебе сорок, а ты идёшь и шаркаешь ногами.

Леха проснулся рано — еще не было двенадцати…

— Это хорошо… — подумал он. — Кто рано встает, тому Бог подает… А ведь сегодня воскресенье, да… Дежурный магазин работает, пидер. Только до 14-30…

Вообще, в своей бывшей жизни Леха матершинником не был — он заворачивал фразы в такие причастные и прочие обороты да с такими словами, типа «амикошонство» и «дефиниция», что все только диву давались его образованности и светскости, а потому и говорили: — Леха не только талант, он еще и интеллектуал…

Но, оставшись не столько в гордом, сколько в вынужденном одиночестве, Леха стал говорить исключительно матом… Почему? Ну, раньше он говорил с другими — те могли неправильно понять, а теперь он говорил исключительно сам с собой, и непонимания или обид на себя за заковыристость речи не боялся…

Мало того, что на работе хотелось запустить манипулятором в экраны, на которых менялись склады готовой продукции и контейнеровозы, диспетчеры с их вечными «окей» и поминутно врывающееся с требованием отчета лицо управляющего, так и дома та же история. Но уж дома-то Болл не стерпел. Первым делом он вышвырнул из прихожей кота. Жены еще не было. Вообще в квартире больше не было ничего живого и Болл, покрутившись в гостиной и не найдя, что разбить, ворвался на кухню. Бессмысленное битье посуды, с которого он начал, скоро приелось ему, и он стал подкидывать тарелки к потолку, следя за тем, как они вертухаются в воздухе, но никак не хотят падать строго донышком.

Нет, так было не успокоиться. Болл посмотрел на себя в зеркало. Волосы упали на лоб, глаза, как у наркомана — тьфу! Вылитый этот… как его, из 20-серийного… фюрер! Вот-вот. Болл тщательно причесался, глядя на себя в упор, затем вдруг взлохматил волосы и разбил зеркало кофемолкой.

…это каша белая кладут

как с предметом ем её рукою

человека рослого зовут

папа папа мама что такое

около прозрачно зелено

вниз и вниз пушисто очень лает

шаг вперёд горбато всё равно

белое оно как будто тает…