Хорошо, когда предпраздничный день выпадает на пятницу и выдаётся таким ярким и солнечным. Пряный аромат грядущего праздника витает в воздухе, звучит в песнях птиц, журчит в солёных ручьях на асфальте. А во второй половине дня начинает ярко сверкать в глазах прохожих: мужчин — озабоченных поисками мало-мальски оригинальных подарков среди множества клонированных наборов дешёвой косметики, посуды и белья; женщин — предвкушающих ежегодную волну мужского внимания. Глаза у всех светятся радостью. Многие, естественно, уже пьяны.

Вот, к примеру…

Переполненная сладостным возбуждением, Саша еле сдерживала себя от того, чтобы ни выпрыгнуть из этой металлической коробки на колёсах, и ни побежать пешком. Эти ужасные пятничные пробки, не какого терпения не хватает. Автобус, резкими толчками, еле полз в потоке фур, «тэшек» и снующих из ряда в ряд иномарок. Но всё же полз, приближая Сашу к чудесному моменту встречи с Алексеем. Пытаясь отвлечь себя, Саша рассматривала фотки на дисплее мобильного телефона. Вот они вместе — взявшись за руки, смеются, целуются, гуляя по ночному городу. Она ни когда не удаляла фотографии из памяти телефона, что бы в любой момент насладиться воспоминаниями. Всё же они встречаются так редко. Он живёт и работает в Питере, она — в Гатчине, куда Алексей часто наведывается к брату, бывшему однокласснику Саши, на дне рождения которого они однажды и познакомились. Лишь выходные даны им на то, что бы быть вместе. Каждое субботнее утро она, встав пораньше, садится перед зеркалом и красится, делая из себя первую красавицу. А затем, стоит у окна, глядя на знакомый с детства пейзаж, и с нетерпением ждёт того момента, когда во двор вкатит его маленькая серебристая машина. Он выходит, сжимая в руках цветы, поднимает глаза и, встретившись с ней взглядом, улыбается. Она машет ему рукой, и бежит открывать дверь. Впереди их ждут двое суток счастья пока, в понедельник, рано утром он, поцеловав её, не уезжает. Это длится уже долгих три года. Сколько раз они заводили разговоры о переменах. Разговоры, которые так и остались разговорами.

Сегодня она решила преподнести ему сюрприз.

Утром на работе начальник сделал ей подарок, сказав:

— Не хочешь сегодня съездить в командировку, в Питер?

Конечно, она согласилась.

Лето в том году выдалось необычайно жарким. Одно из тех, когда вся страна задыхается от едкого дыма горящих торфяников и люди, по возможности, пытаются держаться как можно дальше от пыли и копоти больших городов. В середине июля, я, расправившись, наконец, со всеми делами, получил долгожданные две недели отпуска, и не в силах больше терпеть засобирался на дачу. Мой небольшой, но уютный домик, окружённый пышным неухоженным садом, стоял среди множества других, больших и не очень, домов, на берегу реки Оредеж, в посёлке Сиверский — живописнейшем уголке Ленинградской области. Летом, разбросанные здесь в немалом количестве санатории, пионерлагеря и базы отдыха наводнялись отдыхающими, что, нужно заметить, часто вызывало неодобрение среди местных жителей, обитающих здесь постоянно — ведущих хозяйство и привыкших к спокойной размеренной жизни российской деревни.

Искусно вырезанная, в форме вытянутой узкой сосновой шишки, ручка, упорно утягиваемая вверх тяжестью, висящей, с другого конца цепи, гири, уже почти упёрлась в нижнее основание часов. Завод почти закончился. С минуты на минуту часы остановятся. И тогда наступит тишина, которая сведёт её с ума. Впервые, за годы одиночества, у неё не останется ни чего. Лишь тьма и тишина. Воспоминания, сменяемые горем утрат.

И всё.

Дотлевающий уголёк, некогда полыхающего огня жизни, ставший ненужным ни людям, ни Богу, и не способный согреть даже собственную угасающую душу. Жалкий сморщенный комочек, вылетевший, из бешено несущейся лавины жизни, и запутавшийся в ветвях болезней и старости.