— В школе меня звали Горб, Лысый и Сова, — кротко доверяется мне голый Олег Михайлович.

— Сова? А почему? — любопытствую.

— Потому что: Горболы-сов!

Распаренный Горболысов сидит на краю крошечного бассейна — и парит. В прямом смысле, как пашня после майского дождика. Моложавый и юношески сухой, он похож на царского генерала Брусилова. Колючие глаза, подбритые усики. На сивой макушке бантиком торчат два волоска, кажется, потянешь за один, и дряблая кожа чулком упадёт до плеч, открывая бордовые мышцы лица и шеи.

Олег Михайлович — труженик спортивной базы «Сибиряк», слуга Личарда верный и наперсник директора Степана Петровича, наш компаньон по банным походам.

Волнистая комсомольско-партийная линия привела его к облезлой лыжной стойке. Партком, крайком, народный контроль. На пенсии долго мыкался инструктором по вождению, пока не сгодился Стёпе Нецелуйко.

*

Вот и наступило ноль первое ноль первого ноль восьмого. СНГ, дорогие товарищи.

*

Приезжаю к маме — смотрит телевизор. Хоккей! Без звука, правда.

*

Девять вечера, минус тридцать с чем-то и хиузок. Так холодно, даже асфальту холодно, он промёрз, просветлел: стал светло-серым в крапинку. А я в осенних перчатках, подмышкой нелепая папка (зачем я её таскаю? оставил бы в кабинете), в руке пакет, в пакете Достоевский.

От «Агропрома» вниз, жамкая по снегу каблуками: мимо заиндевевших брошенных машин, толстых от инея деревьев и оград. Перчатка надета на кулак — так теплее, а ещё нужно его разжать, открыть кодовую дверь и ещё одну, позвонить, обняться, разуться, переодеться, найти шерстяные носки, накинуть на плечи старую дублёнку и усесться статуем на масляный обогреватель, чувствуя тающее пощипывание в кончиках пальцев. Серьёзная зима.

У нас два дня живет Иван Морозов из Чуны Иркутской области.

Зашел он по-свойски, ни с кем не поздоровавшись. Снял болтавшийся на шее старенький фотоаппарат «Смена» и стал деловито тыкаться по квартире: а что это? а почему?

Кошка Лиза, чуя недоброе, сразу убежала и спряталась под ванной.

Гость любовно погладил лежавший на тумбочке маленький швейцарский ножик. Схватил брелок автосигнализации и сильно даванул на кнопки. Понюхав тлеющую индийскую пирамидку, развинтил футляр печати. Покрыл лежавшие на подоконнике «Известия» сиреневыми кружками. И попросил чаю. Желательно с батоном, маслом и колбасой.

С телефонной связью здесь сложно. Заходя в зону, мобильные сдают вместе с пропуском. Стас Патриев долго уклонялся. Ставил вибровызов и при сигнале спешил уединиться, чтобы зэки не видели. Однажды забыл поставить. А он зазвонил. В зоне. Шел Патриев по плацу с оперативником Горбатюком. Опер покосился, но ничего не сказал. Вскоре девушки-часовые стали намекать, что честные глаза Стаса — лгут. Пришлось сдавать. Позже приметил, что мобильники оставляют на КПП Большие Звёзды. Это немного утешило.

В колонии внутренняя АТС с номерами трёхзначными. Номера на единичку — телефоны в зоне. На двоечку — за. Для психологов свободного нумера не нашлось, дали с двойкой. Список телефонов лежит на рабочем столе Стаса, психолога-стажёра. Колонка цифр что-то смутно напоминает, но он не придаёт этому значения. Однажды переводит взгляд на раскрытый «Уголовный кодекс». И понимает, что.

Мой брат Серёжа гостил у тёщи и на обратном пути с Ленинградской посетил нас.

Вошёл — и стало тесно в крохотной прихожей.

Большой, шумный, добродушный, в легком возбуждении от продолжения банкета, с тёмной бутылкой «Саперави». За ним молчаливая невестка Лена.

Пузо у брата появилось. Низ красного пуловера солидно оттопырен.

Он бьёт себя по гулкой груди, басит, напрягая шею:

— Я — пищевик! Мы, пищевики…

— Нормаллёк…

— Ха-ха…

— Я вам компексирую…

— Не так я вас любил, как вы кричали…

Зоопарк «Роев ручей» — гордость мэра и горожан. Его любят, им гордятся. Каждое новое приобретение занимает достойное место в новостях местных телекомпаний.

Это штрафной изолятор на свежем воздухе, содержание арестантов — в помещениях камерного типа или в локалках. Осуждены пожизненно. Передачи запрещены.

Здесь высокомерный верблюд, сбежавший с пачки «Camel». Рядом девочка як — волосатая корова-модница. А это хрупкий гуанако, этапированный из Южной Америки, кротко жуёт сено и ветки кедровой сосны («вот стою я, простой кордильерский гуанако, на границе Европы и Азии — маму потерял, берега попутал…»).

Фраза «Ты меня уважаешь?» всегда смущала в описании и показе пьяных «базаров». Казалась искусственной, архаичной. А тут из гаража прусь, стоят у монопольки алики, и слышу — это самое слышу. Искреннее уважение так же сомнительно, как и любовь. Хочется убедицца! Правда искусства не есть правда жизни, но и наоборот не есть!

———

К вопросу обучения русскому языку мигрантов. Проще и дешевле русским изучать китайский, т.к. нас намного меньше. Нужно готовиться к новым географическим реалиям. Вольёмся в Поднебесную, возможно, ещё в этом веке.

Горько, а что делать?

———

В 1979-м в библиотеке красноярской тюрьмы мирно жил и выдавался читателям «Один день Ивана Денисовича», изъятый из всех книгохранилищ. До тюрем руки не дошли у Конторы.

———

Учительница русского и литературы некто Ш. не знает автора «Саги о Форсайтах», юрист с университетом Д. не слышала фамилию Анатолия Кони, выпускница средней школы Оля Г. удивилась, узнав, что в космос летала Валентина Терешкова.

М. Зощенко: «Пишу я очень сжато, фраза у меня короткая, доступная бедным».

Эпиграф типа

———

Один из оттенков серого — серебро.

———

Один из вариантов счастья — проснуться утром трезвым и не злым.

———

Люди, я вас люблю. Правда. А вы? А почему?

———

21-й день марта. Если хочешь, чтобы в комнате дочери висела твоя фотография — умри.

———

Высокая шапочка без козырька, бывшая фетровой основой норковой ушанки. Я надеваю её дома и задумчиво гляжу в зеркало. Она почти такая, как у Булгакова, или как у Мастера, или как у Достоевского на каторге. Халат махровый, взгляд поверх очков.

———

Ну, он странный немного. Бывший борец, чего вы хотите, его двадцать лет об маты головой били.

———

— Начинающий письменник, значит. Взгляд и нечто. Я же все эти грёбаные страты знаю. Подлее писателей нет. Ну, политики хоть по производственной необходимости. А эти гении, мастера культуры — из-за тонкой душевной организации друг дружке в тапки гадят… А ты помнишь, сколько тебе лет?

Я вздохнул.

Утром полез в инет справиться о погоде и увидел на Яндексе: «У нас в гостях Евгений Гришковец». Можно оставить сообщение. Я хмыкнул, выключил комп и уехал на работу.

Давлю на газ и думаю: о чём бы я хотел его спросить? И понял: ни о чём. Послушал (почитал) бы с интересом. Вот Набоков и Джойс встретились как-то во Франции. Потом знакомые спрашивали Набокова: ну ты почему не поговорил с Джойсом. А тот якобы ответил: А о чём? Ну что бы я его спросил — что это за джентльмен в коричневом пальто в «Улиссе»?

Вернувшись вечером домой, открываю «Яндекс» — ба, девятьсот посланий Гришковцу.

В третьей стадии опьянения Ивашин Коля любит порадовать друзей зажигательным танцем с элементами мужского стриптиза. Это неприятно, неэстетично, но как отучить Колю? — никто не знает.

Я сфотографировал танцующего Шиву — снимки вызвали отвращение, но пьяный стриптиз не прекратился.

Смирившись, девушка Лена, приютившая танцора, подарила Коле красные плавки-уздечки — с ушками, глазками и слоновьим хоботком.

Ивашин гордится своим телом бывшего ватерполиста. Он коренаст, хорошо сложен. На пляже забивает плавки в промежность и приспускает их, демонстрируя дрябловатые ягодицы и волосатый исток позвоночника.

— Женщина выбирает мужчину по жопе! — заявил Коля.