В Латвии туристом очень удобно — все что интересно, рядом. Если не в двух шагах, то в получасе езды — точно.

С туристической точки зрения Рига должна понравиться прежде всего тонким ценителям прекрасного и завзятым гулякам. Самый красивый старый город во всей Балтике, одна достопримечательность на другой, бесчисленные музеи и галереи, целый квартал архитектуры арт-нуво — это первым. Близкое расположение большинства пабов и клубов весьма удачно для ночного серфинга, цены в ресторанах близки к нашим, а для обжор есть четырехэтажное заведение сытной латышской кухни Lido — это для вторых.

Что мне в этой жизни нужно? Да хватает…

Потоки грязи по земле льются перпендикулярно струям дождя. Мои глаза блестят лихорадкой, мои пятки блестят от фар машины, осторожно крадущейся по асфальту за мной. Маленькие мертвые веточки, срываемые ветром, падают вместе с каплями на мою мокрую голову. От чего-то весело.

Женщины пытаются сохранить усилия, потраченные на утренний туалет. Мужчины пытаются сохранить сухими портмоне. Я пытаюсь срыть свою усмешку, когда передо мной пробегает, скрючившись, очередная мокрая фигура.

Человек — это и так почти вода. Почему же ему так не нравится ливень?

Как хорошо, что ты пришла сегодня. Пришла ко мне и уселась на неудобную лавочку, достала сигарету и щелкнула спичкой. Пришла в этот удивительный июньский денек в Мой садик, в Мою молодую зелень, траву, кусты сирени и села на рассохшуюся, старую доску, на двух ржавых гвоздях прибитую к облупившимся стойкам. Ты молчишь и думаешь о песнях птиц, невидимых в Моем саду, о летнем ветре, о душистых запахах и обо мне. Ты думаешь о том, что я успел тебе подарить и о том месте рядом со мной, которое я тоже успел подарить тебе, и которое ты когда-нибудь займешь. Ты почти не смотришь на мой чуть пожелтевший портрет, на мои смешные карие глаза и легкую улыбку.

Откровенно говоря, радость была менее чем мимолетна. Да, объемистая повесть закончена, поставлена точка, закрыта страничка тетради. Но голод со вчерашнего вечера назойливо намекал на свое присутствие в желудке, кишках, во рту молодого Свиристелова. Единственный способ победить этого неумолимого противника — напечататься и получить гонорар. Вернее, для начала, задаток.

Он лежит в больнице и умирает. Вся больница готовится к этому. Уборщицы сбились с ног, по четыре раза на день моют окна и пол, чтобы в последний час жизни вокруг была идеальная чистота. Апельсины в вазе, будто поняв, что их миссия останется невостребованной, попытались хоть что-нибудь сделать для больного и зацвели веселой молодой плесенью. Слесарь сразу же, как только узнал, пришел и подтянул пружины на койке и смазал ее, чтобы не скрипела. А она и так не скрипела, больной уже давно не мог двигаться. Все лекарства убраны, докторов в палату не пускают, чтобы не напоминать о том, что они должны были помочь.

В это совершенно обычное июньское утро Кизил Рамонович как всегда неплотно позавтракал, одел повседневный костюм из мерзко-серой ткани неизвестного происхождения, повязал на безвкусную рубашку бесцветный галстук и под будничное чириканье воробышков слился с толпой спешащих на работу людей. На работе все было как обычно. И вдруг бухгалтерша Ставрида Сардиновна, как всегда после обеденного перерыва рассуждая об упадочности мужского пола, неожиданно повернулась в сторону Кизила Рамоновича и ехидно спросила:

— Чего это вы такой небритый сегодня, а, Кизил Рамонович?

У одного охотника была небольшая уютная сторожка в самой глубине чащи, подальше от людских дорог, жена и двое веселых мальчишек-близнецов. Жили они, может быть, не очень роскошно, но дружно. Каждое утро охотник выносил свое ружье и начинал его разбирать, собирать и чистить. Жена хозяйничала на маленьком огородике, а мальчишки носились по окрестному лесу, играя друг с другом. Жизнь этого семейства была однообразна. Однообразна до безумия.

После того, как ты смирился с превратностями своего жизненного пути, после того, как ты бросил руль своей лодки и апатично опустил веки, вдруг совершенно неожиданно с неба хлынул ливень. И ты, совершенно обезумев от тысячелетней засухи, выпрыгиваешь под дождь и пытаешься сквозь сдавившую тебя радость вермишелью просунуть свой вопль счастья, которое ты похоронил в незапамятные времена. И тебе все равно, что из горла слышится только бульканье ссохшихся связок и становится трудно дышать грудью, стянутой кожей… Капли дождя падают, обдирая ее с твоих натруженных костей. Плоть клочьями висит на тебе, кусками отваливается и шлепается в грязь.