Царством правил царь Горох. Был Горох здоровьем плох. Кашлял, тек соплей под нос и внизу сплошной понос. А делами в государстве управлять совсем не просто. Царь слабеет с каждым часом: дело близится к погосту. Он, предчувствуя конец, дочку кличет во дворец.

— Эй, Ульянка.

— Да, отец.

— После Пасхи под венец.

— Не губи меня, отец. У меня амурный принцип: не любить заморских принцев. Честь девичью не продам.

— Я тебе острастку дам: прогуляюсь этой плеткой по девическим задам. Ишь, удумала перечить: заводить так дерзко речи. Как сказал — тому знать быть. Мне уже недолго жить. Надо царство в верны руки вместе с дочкой предложить.

— Хоть ты жги меня железом, в кабалу я не полезу. У меня уж есть жених.

В раз в палатах гомон стих. Навострились чутко уши: интересно всем послушать.

— Это как же понимать? Не шути со мной так, дочка. Я могу ведь «дуба дать».

Где-то там, в лесу дремучем, жил медведь, на всякий случай. Возле леса, в деревеньке, жил мужик, хитрюга редкий. Между зверем и людьми не было большой любви. Наш медведь в голодный год что попало ест и пьет. Уж с десяток мужиков съел медведь и был таков. Сильно все его боялись — при одном лишь только виде все кишки освобождались.

Где-то в сказочных местах, иль в болоте, иль в кустах, в общем, мы, про что не знаем, врать не будем, обещаем. Там, не низок не высок, был какой-то теремок. Теремок был честь по чести: дверь, окно в законном месте. Кто построил этот дом, неизвестно нам о том. А известно лишь про то, что не жил внутри никто.

И, как в сказках повелось, надо нам внести затравку, чтобы действо началось. Так и здесь, летела муха, может даже цокотуха.

— Ой, какой прекрасный дом, поселюсь, пожалуй, в нем.

Стала муха в доме жить: водку пить, гостей водить. Было весело пока, муха даже стала думать, не найти ли жениха. Ей одной по жизни скучно, кто-то должен и окучить. И в один прекрасный день, за порогом видит тень.

Дело было заграницей: возле Льежа, рядом с Ниццей. В старой, маленькой избушке, прямо на лесной опушке, доживала дни старушка вместе с верною подружкой: кислородною подушкой.

И была у бабки внучка. Внучка была чисто «штучка»: водку как кисель хлебала и без денег «в долг давала», шапку красную носила и косила под дебила. В-общем, в маму дочь пошла, вот такие, брат, дела. В ее маленькой головке мысль одна всегда зудела: престарелая бабуля два гектара чернозема вместе с домиком имела. А еще сказать вам надо: чуть попозже, в этом месте проведут олимпиаду. Чтобы землю ту продать — надо бабку закопать. А пока она жива, нужно ей харчей подбросить: раз в неделю или два.

Вот и в этот самый раз: мамка в сумку собирает продовольственный запас. А дочурка рядом вьется, за щекой мгновенно пряча все что «свистнуть» удается.

— Отнесешь своей бабульке леденцы-свистульки. Пусть без нас там не грустит: и сосет пусть, и свистит. Пирожки снеси с лягушкой — очень любит их старушка. Отнеси ей молока — пусть немного пожирует, раз не померла пока. Да смотри мне, по дороге, ничего ты в ней не трогай. Там в корзинке накладная: пусть по ней все принимает.

Натянула девка шапку, пирожки взяла в охапку, на икону помолясь, в путь-дорогу собралась. Путь лежал пред ней не близкий: за щеками по ириске и под шапкой огурец — вдруг взгрустнется, наконец.

Умных сказок скрытый смысл открываем вновь и снова в баснях дедушки Крылова. Поучительный момент завершал любой сюжет. Вот и в басне про ворону тему важную затронул, показав, что с тем бывает, кто от лести ум теряет. Дети плачут: жаль ворону. Все сочувствуют урону.

Малыши, утрите слезы: кактус там, где были розы. Правду всю об этой басне от людей скрывали власти. А теперь настал момент скорректировать сюжет, рассказать оригинал, так как автор написал.

Вороне где-то бог послал кусочек сыра — неужто верите, что прямо так и было? Цензура правду не сказала: ворона у лисицы сыр украла. Чего ж не свистнуть — та ведь спала. Признаем правду: птица ловко стащила сыра целую головку. Взлететь ей силы не хватило — к гнезду ворона сыр катила. На ель с натугой еле влезла — в гнездо добыча не пролезла. Держит в клюве этот сыр, вдыхая аромат из сыра дыр.

Где-то, вроде на природе, среди злаковых полей, проживали без прописки стрекоза и муравей. Муравей, рабочий парень — все с полей в берлогу тянет. Все, что плохо там лежит, глаз манит и мозг свербит. И наметанным глазком он в уме распределяет: «на сейчас» и «на потом». В ход пуская все шесть лапок, он боится что не хватит. Если полную берлогу он добра не нанесет, то не позже чем зимой «ласты склеит», «дуба врежет», в общем, полностью помрет. И о том лишь Бога просит, чтобы лапок было восемь.

А соседка стрекоза — та, что лето все пропела, оглянуться не успела, но успела, скажем к слову, рассказать о всем Крылову. Летом было ей нескучно: там пригладят, тут окучат. В праздной неге без сует прожигала время жизни, свысока смотря на свет.

Где-то, в общем, под землей, где листва и перегной спрессовались в одну массу, уплотнив культурный слой, жил-был крот, обычный парень — ел червей, с корней отвары. Жизнь свою разнообразя, у людей в подвалах лазил. Там картошку воровал, огурцы с дубовых бочек на закуску собирал. В общем, жил он, не тужил — ел ботву, из лужи пил.

Где-то в сказочных просторах: в дуплах может быть иль в норах, жили три мясных зверенка — три румяных поросенка. Старший был из них Наф-Наф, очень умный — это факт. Средний звался как Нуф-Нуф — не умен, но и не глуп. Младший, с кличкою Ниф-Нифа, был у них заместо «сифы». И умом тот свин не вышел, и фигурою не Шиффер. Цели в жизни не имея, жрут с земли, под солнцем грея свои пухлые бока, в общем, праздно дни проводят беспризорных три хряка — жизнь была для них легка. Но ведь время-то идет, и за очень теплым летом, осень тут же настает. На земле лежать уж влом — надо бы построить дом.

Где-то около Парижу, где-то там, отсель не вижу, жил крестьянин и вдовец, славной дочери отец. Рядом с ним, на склоне лет, крася жизнь лишь в черный цвет, умным людям не нужна, проживает без прописки его новая жена.

И от браков предыдущих двух имея дочерей, их она пиарит жестко, типа всех они главней. Дочки — вылитая мама, на двоих ума три грамма. Да и тот пустить во благо не умеют — только гадят.

Жили-были дед и бабка. Спали рядом — для порядка. Дед давно уж позабыл, как он бабку то любил. Отношенья их фактически развивались платонически. Ну да сказка не об этом — сказ про то, как прошлым летом, приключилось с ними чудо. Впрочем, забегать не буду. Обскажу все по порядку — я записывал в тетрадку.

Жили скромно — без достатка. Ели редьку, пили квас. Вот такой нехитрый ужин каждый день: из раза в раз. Вот на этой грустной ноте и начну я свой рассказ.