А случилось так, что один гражданин в бежевом плаще и с аккуратным пробором под шляпою шёл по тротуару и вдруг остановился как вкопанный. Выпучил глаза, куда-то в одну точку уставился, и стоит себе истуканом.

А навстречу ему из-за угла дворник подвыпивший с метлою показался. Сгребал мусор и листья палые до тех пор, пока до гражданина в плаще не добрался. Начал было его обметать, а потом возмутился: а что это вы тут, разлюбезный, стоите и мести мешаете?

Числился как-то в работниках культпросветучилища один хромоногий гражданин по фамилии Бопс. Был он исключительно удмуртских кровей, но почему-то активно почитал себя чистокровным грузином. Говорил непременно с характерным акцентом, брови нарастил, и даже в одной клинике горбинку стеклярусную в свой нос зашил.

И так он в грузины рядился, что однажды не выдержал и сходил в паспортный стол. А там за приличную мзду ему справили новый паспорт, где он значился теперь как Лохашидзе, и на карточке был весь в щетине и широкой кепке блином.

Служил Нестерпов в креативных директорах. Уж года три как служил. А до того ходил в простых оформителях в уездной типографии. А поначалу так и вовсе подносчиком холстяных афиш при кинотеатре был.

Трудился он, значит, в одном рекламном агентстве, и креативом обладал недюжинным. Придёт к нему, бывало, генеральный директор Мышекотский с исполнительным директором Двубаночкиным, и просит сделать что-нибудь разэдакое для пиару, а то, дескать, как-то вяловат рейтинг стал, несмотря на осень. А ещё, случалось, заявится финансовый директор Свищ, с бородою широкою и рыжою аки у боцмана норвежского, да тоже ныть и скулить начинает касательно креативных идей. Вот так иной раз и прут целыми днями к Нестерпову директора.

Жил в одном старинном городке человек по фамилии Иванов. И звался он Иваном Ивановичем. Пришлось ему в ту пору быть в депутатах, и был он столь честным и простым, что уважения к нему питали все от мала до велика, только вахтёрши и почтовые работники относились к нему с некоторой прохладцей.

И ходили у него в подчинённых чиновники Прхлебыщевцев, Кустанайскис, Магнобрехов, Тер-Толуольских, Кшиштобушкина и старый счетовод Несдвигайло Панкрат Ксенофонтович. Хорошие всё были люди, да трудолюбивые изрядно.

Зябликянц выглядел жалко. Морщины покрывали всё его усталое лицо, да и не только лицо. В тускло-серых, похожих на плавающий в писсуаре пепел, глазах почти всегда уныло полыхала застарелая помесь мольбы с остервенелым отчаянием. Волосьев на шишковатой голове осталось чуть, и, ежедневно прикрахмаливая эту поросль, Зябликянц аккуратно зачёсывал и прилаживал всю эту пружинистую конструкцию, чтобы скрыть позорную лысину. Впрочем, это лишь добавляло нелепости в его жалкий облик. Сослуживцы мерзко похихикивали за спинами, тыча пальцами в направлении сизовато-бурой плеши, тщетно прикрываемой сгустком жёстких от крахмала и лака волос. Его туалет не располагал к разнообразию и ярким тонам: всё, от потёртых штиблет до мешковатого пиджака, фалды которого вечно топорщились на увесистых ляжках Зябликянца, сквозило таким невообразимым унынием, что хотелось тут же, громко плача и сморкаясь, начать гладить Зябликянца по сизой лысине ну или, на худой конец, дать ему взаймы.

А всё дело было в том, что Зябликянц был неприлично странным замесом из разнообразных национальностей, и жестокая природа непостижимым образом наградила его лишь недостатками всех этих национальностей, не позаботившись о достоинствах.

Медиапонтов и Гдешин регулярно ссорились, будучи, впрочем, наиболее закадычными друзьями из всех имеющихся в доме соседей.

Вот так сядут друг против друга у кого-то из них на кухне, разольют себе коньяку и начинают беседу на какую-нибудь тему, всё равно какую. Им и телевизор не в помеху, а только в помощь: всяко тема найдётся об чём посудачить. Где-то в новостях самолёты попадали, а где-то и вовсе про ипотеку речь.

Сидят себе, обсуждают. Коньяку подливают и вприкуску рафинад с лимоном кушают.

Птисвербов был пузат до невозможности. Станет, бывало, по стойке смирно, и как смотреть на пол станет, то за брюхом ни ног, ни всего сущего на метр вокруг не видит. А ещё и вдобавок шея была у него жуть какая толстая, что не повернуть её было ну никак. Оставалось Птисвербову глаза пучить да в из стороны в сторону двигать, словно бы он косоглазием страдал. Или и вовсе тело своё необъятное разворачивать, чтобы увидеть что сбоку деется. Оттого чего только не случалось с ним скверного или пуще того — курьёзного.

Мнимодактилев принес домой новый вок. Большой и чугунный. Обремененный двумя деревянными ручками сбоку, чтоб руки не обжигать, встряхивая еду. Покуда черная посудина отмокала в тазу от уличных миазмов, Мнимодактилев сел на табуерт и стал медленно размешивать сахар в стакане с остывшим чаем.

«Повезло, — думал Мнимодактилев, задумчиво разглядывая хоровод чаинок. — Купилось что надо. Чугун». Прошлый вок отправился на помойку, ибо не был чугунным. Дешевая тефлоновая подделка из ширпотребного супермаркета. С нею Мнимодактилев распрощался без уколов совести, хотя старая сковородка исправно поджаривала яичницу и свинину по-сычуански. Но настоящие воки умели делать только треклятые китайцы, и он решился посетить китайский рынок где-то на задворках мегаполиса.