Дивное, дивное украинское село. Раскинулось на холмах, прорезанное блестящей речкой. На одном берегу — ивы и дубы. Держали траву под тенью. Здесь рыбаки чувствовали себя привольно. Теперь с удочкой не посидишь — река, как и поля, колхозу принадлежит. Поймаешь рыбки — поймают и тебя, осудят, в лагеря отправят. Легче думать, что рыба в Ушице не водится. В болотистой пойме реки, сплошь покрытой камышами и осокой, даже раков ловить запрещалось. Другой берег холмом горбатился. Там в прежние времена под присмотром босоногих детей паслись стайками гуси и утки. Этой весной домашней птицы по дворам не осталось — что не конфисковали, то за зиму съели. Холм зарастал чертополохом, колючками перекати-поле и бурьяном. В небольшом отдалении от берега по обе стороны реки стояли белёные хаты-мазанки. С наступлением мая никто их не подновлял, и сквозь сероватый слой извёстки просвечивалась бурая глина.

Конец марта. Давно ушли морозы, слабенькие, несмелые. Стесняясь заглянули в положенные им месяцы, и ретировались виновато. Солнце спутало все карты: зима ужалась, истеплилась. Теперь лето ходит королем, подгоняя пажей — весну и осень. Они готовят дорогу своему господину, а я готовлю себя и сад к цветенью. Вынесены в заранее вырытую яму пожухлые за осень и зиму листья, стебли, коренья — пусть теперь гниют на удобрение. Земля очищена — радуется! Все опасения и грусти, скопившиеся за зиму, скатились туда же, в яму… Надену цветастое платье, кофточку — поверх — вязаную, косыночку на шею, ножки — в босоножки! — тепло встречаю. Уйди, черная меланхолия! Да здравствует солнечная медитация!

Под стук колёс хорошо спалось. Калмыков не слезал со второй полки — отсыпался за всю жизнь. Давно он не был в родных краях и вдруг собрался. Мать с отцом похоронил пятнадцать лет назад. Померли оба в одночасье. Говорят — судьба. А он думает, что друг без друга не могли жить. Отец ушёл и мать за собой потянул. С тех пор Калмыков в городке своего детства не бывал. А недавно подписал бессрочный контракт на работу в Швеции. Захотелось ему повидать пустое родительское гнездо, пройтись по знакомым улицам, навестить старых приятелей, подышать степным воздухом. Без этого не решался уехать заграницу.

Дверь купе, скрипя, отъехала в сторону, проводница просунула голову:

— Степное! Стоянка три минуты.

Татьяна Дерий. Угощайтесь!

Я лежал, утонув в плетёном гамаке, а надо мной вздрагивало розовое облако. Ветерок продувал его, качая. Облако роняло лепестки. Некоторые опускались на моё лицо. Я вдыхал яблоневый дух и блаженно прикрывал глаза. Майское солнце, проникая сквозь розовые соцветия, поджаривало белую кожу, — надо бы уйти в дом, но я так разомлел, что даже не мог пошевелиться. Надо мной склонялись феи в пышных одеждах и целовали в губы. Прижимались горячими телами, пели ворожейные песни. Я уже парил в тягучем зефире и вдруг, почувствовав колкое прикосновение к щеке, вздрогнул. Открыл глаза, увидел над собой застывший яблоневый цвет и уже собрался снова провалиться в дремоту, как услышал голосок:

— Живой?

Повернул голову — передо мной стояла кнопка в голубеньком платьице и с прутиком в руке.

Они сидели в засаде уже пятый час. Термометр на рукаве куртки показывал минус семнадцать. Деревянный домик, в котором вполне могли разместиться двое сидящих, защищал от ветра, но не от мороза. Охотник экипировался по всем правилам зимней охоты: две пары утеплённых брюк — ватные и шерстяные с начёсом, полосатый десантский тельник, два свитера крупной вязки, куртка на меху. Сверху — длиннополое шерстяное пальто. На ногах меховые сапоги. Кроличья шапка-ушанка нахлобучена по самые брови. Охотница чувствовала себя кочаном капусты. Столько всякого тёплого тряпья покрывало её — не пошевелиться. Все одёжки упаковывал шерстяной охотничий комбинезон размером на здоровенного дядьку, меховая куртка до колен с капюшоном, двухметровый шарф, замотанный вокруг шеи, вязаная шапка. Ступни в шерстяных носках утопали в валенках. Тёплая муфта хорошо грела руки. Она, как Герда, радовалась ей и, пряча нос в складки шарфа, смотрела не мигая на звёзды. Охотиться выходили в полнолуние.

Татьяна Дерий. Ежедневная красота

Лето. Натка ходит по миру. В эту посадку она заглядывала вчера. Нашла под молодыми дубочками хорошее место для хатки. А сегодня нарвала сизой полыни. Пучком терпко пахнущей травы подмела земляной пол. Плоскими камешками выложила границы комнат. Здесь — спаленка, здесь — кухня, а здесь — зала. В каждой — по набору каменной мебели и одуванчик на стол. Ветви дубочков образовали сверху плотный полог. Натка натаскала больших веток с листвой и обложила ими молодняк вокруг домика. Теперь прохлада и в жаркие дни не покинет укрытие. В просторной халабуде¹ можно встать во весь рост. Девочка деловито перешагивает через каменные стены, распоряжается невидимыми помощниками. И вскоре в комнатах — хоть с земли кушай! — так прибрано стало. Потом Натка родила сыночка. Уложила деревяшку в люльку из лопуха, прикрыла таким же листом. Присела на корточки и запела песню.

Ай лю-люлечки-лю-лю

Не ложися на краю

Придёт серенький волчок

Он захочет под бочок

Надо место ему дать

Широка твоя кровать

Ай лю-люлечки-лю-лю

Я тебя, сынок, люблю

Вода застыла. Скалы упрятали её надёжно, как сокровище. Входы завесили туманами. Сверху прикрыли собственными тенями. Солнце заглядывало в фиорд, словно девушка в зеркальце, любуясь собой и отражаясь на скалах переливами. Здесь жило эхо. Ему вольготно в фиордовых извивах. Упадёт камешек с горы — пересмешник размножит всплеск, звуками ударяя о гранитные утёсы, плутая в заросших лесом горах. Тишиной сокрыто озеро. Лишь изредка послышится гул в отдалении — то древний ледник вздыхает, поигрывая лавинами. Василий вступил в кайак, умостился в него, взял посредине весло и оттолкнулся от воды. Потревоженная, озвучилась в горных вершинах. Василий вспомнил отцовский колодец, оцинкованное ведро на слегка заржавелой цепи, падающие в глубину капли. Характерный звук заставил его остановиться и прислушаться. Спина — в мурашках. Отражённые эхом всплески нагоняли мистический страх, смешанный с восхищением. Здесь природа была хозяйкой. А человек — мельчайшее существо на дне горного колодца.

Вот я и умер. Это случилось неожиданно. Принимал ванну, а сердце остановилось. Тепло мира сразу отступило, как будто с меня содрали кожу. Я перестал ощущать горячую воду. Её плотность не воспринималась моим грузным телом. Запах жасмина, источаемый пеной, больше не щекотал ноздри. Глаза не видели переливчатость мыльных пузырьков, покрывающих поверхность воды. Мелкие детали ускользали — теперь я мог смотреть на ванную комнату сразу со всех сторон. Непостижимо! Я, конечно, испугался. Осознал, что возврата нет. И тут же обрадовался: то, что испугалось, живёт. Это открытие поразило меня, и после короткого испуга наступило желанное облегчение. Возможно, я был всё ещё отягощён земным существованием, парения не случилось, и вскоре пришлось наблюдать следующую картину.

Из серии рассказов о Рыжике Рыжиковой – женщине и кошке

Снова снегами укрыта земля, кошечке прятаться впору. Домика нет у неё, и она лапками вырыла нору. Старенький шарф притащила туда и застелила дно пухом. И улеглась, и затихла, и спит, и не поводит ухом. А над полями таращится стынь, хочет зверей заморозить, ветер-проныра — любитель повыть и по дорогам елозить, месяц щекастый в холодной ночи светится ярче и злобней…

Из серии рассказов о Рыжике Рыжиковой — женщине и кошке

К концу декабря потеплело. За время холодов вырос на Рыжике подпушек, и она смогла перетерпеть кусачества лютого дядьки Мороза. Он разобиделся на её стойкость и удалился за подмогой. Пока дядька наяривался морозильной силой, Рыжик вышла погулять. Потянула лапки, выгнула спинку, широко зевнула. Встряхнула пушистую шёрстку. Пошевелила хвостиком. Повела носиком. Принюхалась: пахнет корицей. Люди готовятся к празднику.