(немного обо мне и моих друзьях)

Лилечка Иванова пропала через полгода после смерти Глеба. Ходили какие-то слухи: Иванову, кажется, кто-то заметил на станции, Иванову видели то ли в институте, то ли возле института, Иванова будто бы приходила к кому-то ночью — срочно занять денег. Никто не сомневается даже теперь (прошло немало времени) в том, что Лилечка кочует по бесчисленным знакомым, нигде не задерживаясь подолгу, ищет на свою голову приключений и скоро заявится, такая же веселая и красивая, будет взахлеб рассказывать об этих самых приключениях, а потом — опять исчезнет.

Бус зашёл в магазин (купить коньяку, а может, зубровки — её очень ценил бусов товарищ Александр). Продавец бельевых верёвок, мыльниц, мочалок, зубных щёток, и так далее по хозяйству, видимо, голодный, делал кому-то знаки.

— Устал я от мух отмахиваться — вдруг тихо процедил продавец и отошёл, уселся в углу.

— Не то — понял Бус и стал аккуратно двигаться к выходу.

— Папаша — взвизгнул кассир возмущённо — перчатки-то обронили.

— Ах — сказал Бус, поворачивая вначале живот, большой, воздушный как дирижабль — благодарю вас.

У нашего воспитателя балкон среднего пошиба, обшарпанный, хлам везде (доски, два доисторических пылесоса, один доисторический телевизор, коробки, пенопласт, по нему еще рукой поскрипишь, и нервишки играют, люстра, когда-то сияющая в одной из комнат, а может быть никогда не сияющая, а так, просто по жизни пылится в уголке между чем-то большим и чем-то поменьше), цветочков нет, хоть бы в какую-нибудь случайную весну посадил что ли помидоры, бесхозный, он, Валерка, а еще пыжится каждый день, мол, я брюки глажу.

Сначала было темно, потом — сыро, серо, туманно, поезд мчался. Единственная соседка Ольги по купе, которая сразу жизнерадостно сказала, что она Мещерякова, что имя у неё Тамара, сидела напротив, как бы поглядывала в окно и, не смолкая, разбирала в уме Ольгу по кусочкам. Та незаметно для себя начала вслушиваться в болтовню соседки.

Он наблюдал однажды старую развалину пня. Помнил ласковую плесневую влажность прикосновений. Пней была целая поляна, совсем рядом с кучкой кирпичных коттеджей, пока, к счастью, холодных: вместе с отоплением обычно приходит оживлённая возня — а Максим из-за неё всегда бесшумно раздражался. После наступления часа кошачьих завываний, далёких и не очень (в такое время уже не следует пить крепкий чай) Максим изредка прислонялся к любой из кирпичных стен. И тогда, начиная от середины тела, раздувало во все стороны озноб. Который заканчивался лёгкой икотой.

В мемуарах о бабушке, в молодости известной, жестокой клоунессе и дрессировщице кошек по совместительству, её самый старший и потому самый незаметный внук, Федор, намекнёт где-то странице на тридцать пятой, дескать, не зря бабуля бегала по рассветам. Именно в эти сумеречные миги ей мерещились вдоль сказочно океанного побережья сверкающие байкеры, которые, колеся, не забывали один за другим передать ей (в ответ на театральный поклон и улыбку, богатую мимическими морщинами) по воздушному поцелую.