ИНГАЛЯЦИЯ.

«Шабить» на криминальном сленге означает курить анашу. На нашем дворовом жаргоне «шабить» — значит нюхать, делать ингаляцию, дышать, вдыхать пары токсического вещества технического назначения или лекарственного средства. Потребление ингалянтов — одурманивающих токсических веществ воздействует на нервную систему человека, вызывая галлюцинации. «Мультиками» называли мы свои глюки. «СМОРЕТЬ стриптиз» — говорили мы о процессе ингаляции.

Шабили мы ВСЁ: ацетон, бензин, тиоцианаты, тиофенолы, тиолы, толуол, хлороформ, клей «Момент один», пятновыводители, растворители нитрокрасок, нашатырный спирт, минеральные и органические удобрения, небит-даг, бленнорею, иегова, удокан, воображение, детство, жизнь, века, тысячелетия, миллионы, «два»…

Для нас, пацанов, предпочтительнее всего был клей «Момент один». В нашем дворе был культ МОМЕНТА. Религию в стране официально разрешили. И мы молились этому БОГУ. Момент — БОГ, которого мы полагали в основание умозаключений по наблюдению галлюцинаций. Это был самый оторванный, самый маскарадный БОГ из всех возможных.

Она последнее время не верила в Бога. Она ненавидела мир за несправедливость и равнодушие. Она презирала человечество, потому что оно не проявляло к ней хоть каплю человечности. Она с пренебрежением относилась к прилавку и кассе, которая с регулярностью выходила из строя в самый неподходящий момент. Её звали Рита, иногда Марго, редко ласково Риток-Цветок. А иногда никак не звали. Или грубо бросали — «ТЫ!», тем самым, указывая ее место. Лет пять назад ее звали «Мухой». Никто не знал почему. Сегодня Муха толста до болезненности. Одета в сиреневый халат и такого же цвета платочек, который еще более округляет ее несвежее одутловатое лицо, когда-то красивой женщины.

Мы с братом Юркой полгода просили, чтобы родители купили нам собаку. Мне тогда было восемь лет. Юркý — одиннадцать. В начале 80-х на нашем провинциальном птичьем рынке особого выбора собак не было. Немецкие овчарки, какие-то бульдоги и болонки. Мы согласны даже на болонку. Ну, болонка так болонка. Пусть уже будет. Лишь бы собака.

Мама спросила:

— Кто будет с ней гулять?

Мы с братом в один голос:

— Мы! Конечно, мы!

До этого нам позволяли держать лишь аквариумных рыбок и черепаху. Черепашка не блистала особым умом, поэтому быстро и брату и мне надоела. Единственное на что она еще годилась со своей неуклюжей походкой — это штурмовать с пластилиновым полководцем на панцире монгольскую конницу Чингисхана, персидские войска Дария и римских легионеров Гая Юлия Цезаря. С этим она еще справлялась, если её сзади чуть-чуть подтолкнуть. Но, в конце концов, она мне совсем надоела. И мы с братом решили проверить её на прочность, положили на дорогу под колеса машины. От нашей черепашки осталась лишь жидкая лепешка с осколками панциря. Мы с братом плакали два дня. Я кричал на него, что это он придумал положить её под колеса, что это он её убил. Хладнокровно выслушав, Юрка меня побил. И был прав. Потому что вначале я не возражал против эксперимента с черепахой.

Едем как-то однажды с другом на его машине по МКАДу. Болтаем о чем-то. Вдруг я замечаю, — на разделительной полосе лежит тело, связанное скотчем по рукам и ногам…

В мае я в очередной раз решал свой комнатный вопросик. Когда денег было больше, я решал квартирный вопрос. Как только я сопоставил свои расходы с доходами, поясок пришлось затянуть. Я перебрался в более дешевое жилье, стал снимать комнаты в квартирах.

Сегодня утром решил пойти к оврагу на Каштаке. К оврагу, где в начале гражданской войны расстреливали «красных», в конце — «белых», а в тридцатых — «врагов народа». Сколько незахороненных останков покоится в этом овраге! Когда роют котлованы, под строительство домов на Каштаке, частенько находят человеческие кости, кокарды от фуражек, догнивающие кирзовые сапоги. Всё это, включая черепа, растворяется в неизвестном направлении. При подобных находках никакие ученые не ползают тут на карачках. Никому это не нужно. Уже надоели всем кости на Каштаке. Никто не ищет останки поэта Клюева, расстрелянного осенью 37 года. Вот его последнее стихотворение, написанное на клочке бумаги:

Есть две страны; одна — Больница,

Другая — Кладбище, меж них

Печальных сосен вереница,

Угрюмых пихт и верб седых.

Она позвонила первая. Я не видел ее целый год. Год назад наше расставание было знаковым. Я, как мне казалось, делал всё возможное, дабы она поняла, что мне ничего от нее не нужно, что меня она не возбуждает как женщина, что: «давай больше не будем встречаться». Блин, я не знаю! Для себя я окончательно решил, — не хочу ее, не буду. Не хочу, и всё. Но… Эх! Осенью я потратил на нее штуку в ресторане. А это, знаете ли, мне не очень понравилось. Она ела с аппетитом. Жуя, лепетала:

— Как ни странно, я очень голодна.

— Кушай-кушай, — говорил я, а сам задавал себе вопрос — трахать, или лучше не надо.

— У тебя всё получиться, — почему-то говорила она, хотя я ей никогда ни на что не жаловался.

— Лучше не надо, — озвучил я свои мысли.