«Во саду при долине

Звонко пел соловей

А я мальчик на чужбине,

Позабытый у людей»

(Фольклорное произведение, которое Захар Май исполняет акапелло — вероятно, в память о годах жизни в чужом краю)

В далеком постперестроечном 1992 году мы студенческой толпой бродили по Сумской и распевали очень грустную песню: «Вернись скорей! Холодильник пуст!» То есть про то, что любимая ушла и наступила голодовка. Ну и, соответственно — блюз. Там была печаль из-за бесславно гибнущих продуктов, и пронзительные сны о шкварках в кипящем сале, и тоска по «плавным взмахам рук твоих, готовящих еду» и «голосу, кушать зовущему», и такая искренность — да уж, шутки в сторону, когда семь дней не ешь. Я, вероятно в силу природной бесчувственности, смеялась до икотки. Песню услышала впервые, слова сразу переписала и, сидя в славном кафе «Сквозняк» (нынче — «Метрополь»), подбирала аккорды. «А чья это вещь?», — расспрашивала я у всех. «Понятно чья — народная!» — авторитетно заявил один из наших товарищей. «Сам ты — народная», — возмутился другой. «Это — Захар Май. Знать надо своих звезд». «А, так он еще и «своя» звезда?», — я удивилась. «Да наш, харьковский. Теперь уже, правда, в Америке».

Беседы с Александром Чернецким о жизни в рок-н-ролле

Если на рок концерты нынче не собирается многотысячная толпа, значит ли это, что рок-н-ролл мертв? И может ли он в принципе быть мертв, пока есть те, кто его ЖИВУТ? Что это такое вообще — направление в музыке? Стиль жизни? Мироощущение? Зависимость, сильнее наркотической?

Я думала об этом, идя на концерт Александра Чернецкого. Александр приехал в Харьков с семьей накануне новогодних и рождественских празднований. Приехал домой. Хотя он живет в Питере уже пятый год, но дом все-таки здесь — как он сам в этом признался. Приехал, чтобы пообщаться. Ну и конечно — чтобы петь. Выступление музыканта прошло в клубе «Черчилль» 27 декабря, куда его пригласили старые друзья. Приглашение друзей для Чернецкого — святое. Это не штрих к портрету, это — суть.

“You seem not to belong here. Where are you from?”

“Me? From nowhere! Ain’t that funny?”

Он сказал, что его зовут Байрон, и что ему 35. Имя меня удивило. Похож он был на исхудалого Микки Рурка с застывшей полуулыбкой на лице. В этом нереальном городе все было иным — и улыбки.

На бульвар Красных фонарей ложились длинные тени, потемневшие каналы тускло мерцали под светом рекламных огней. Огромные светящиеся губы, груди, фаллосы, даже невинного вида переливающийся розовый слоник — все издавало беззвучный зов, бесконечный, как вечереющее небо. Похоть и порок в карнавальном великолепии.

По поводу концерта «Дип Пепл» в Харькове не наблюдалось особенного бума. Потому ли, что легенды рока утратили свою культовость и славу, или мы просто разучились удивляться чудесному и радоваться исполнению мечты? Хотя, конечно, исполнение подзапоздало. Лет на двадцать, ага.

— Ты на Deep Purple идешь?

— Это во Дворце Спорта? Нет, не пойду, они свое отыграли. Наверное, совсем уже непопулярны, если готовы выступать в любой дыре. Да и какой Пепл без Блэкмора и Лорда? Лучше поставлю дома диск — вот где звучание!

Из разговора в маршрутке.

«— Прибереги, спаси, оставь это имя [Sauf le nom]…»

«Постскриптум остается вторичной подписью, даже если им и отрицается это. И, как и в любой индивидуальной или божественной подписи, здесь необходимо имя собственное. Если, конечно…, именем будет то, что истирает себя в присутствии именуемого им. …имя есть необходимость того, что отсутствует.»

Жак Деррида «Оставь это имя»

Когда наши очередные приятели уезжали в Киевское посольство оформлять документы на ПМЖ, то своих кошек, хомячков, фикусы и собственных малолетних отпрысков они обычно оставляли на Надю Маркасян. Надя — сочная пышнотелая еврейка армянского происхождения (гремучая смесь), обладала звучным голосом, бездной обаяния и патологическим чувством юмора. Заласканные, капризные, избалованные, неприспособленные еврейские детки благоговели перед колоритной теткой, немного побаивались ее и вели себя, как шелковые. Однако, даже на Надю нашелся однажды трудный случай. Звали этого худосочного очкастого семилетнего сына древнейшего народа Тимофей.

Косте Ленцову, Леше и Свете Чистяковым, Олечке и всем моим друзьям, с которыми весело летать и не страшно падать.

«If the doors of perception were cleansed everything would appear to man as it is, infinite»

William Blake*

…глубоко… Как-то сразу она погрузилась очень глубоко и поняла, что не успеет добраться до пятна серого света вверху, чтобы дышать. Только не паниковать.

И она вдохнула, даже не пытаясь вынырнуть. И еще раз. Удивительно, но на этой глубине ей удавалось дышать, хоть и напряженно. Так, хорошо… Теперь можно было все рассмотреть. Немного замедлить скорость, остановить взгляд, сконцентрироваться.

…кое-что об оксюмороне

…конечно! Я, как обычно, опаздывала… В задачке спрашивается: почему не встать на полчаса раньше, не сбросить все на дискету заранее, не погладить джинсы вчера, не…, не…, не…? И, кто б сомневался, ключ исчез с коридорной полочки самым невероятным образом! Его не было ни возле телефона, ни под пианино, ни в прочих его любимых для игры в прятки местах. Я даже заглянула в холодильник, заскочив на кухню в одном ботинке. Так, спокойно, приказала я себе. Сосредоточься, отмотай время назад, во вчера. Дверь не могла открыться без ключа, следовательно… ну, отлично! Сразу надо было обшарить рюкзак! Наверное, сунула туда механически… Блин! Двадцать минут до начала!..

(in my defence)

* …этот вопрос пульсировал в моем сбоящем мозгу так же, как периодически вспыхивали перед глазами яркие пятна с разноцветными кругами… жаркая волна била в виски…зачем? зачем?… Подъем на Ай Петри… Красота вокруг нереальная, но — совсем не до нее… И дело даже не в крутом подъеме, не в скользкой жиже и камнях под колесами…

* …первая мысль (когда мы уже примчались на велосипедах из Бахчисарая в Большой Каньон и не снизили скорость на подъеме) была: «МАНЬЯКИ!!!»

Вторая мысль была: «Точно! Маньяки!»

Третья мысль не пришла.

Не очень объективные впечатления после премьеры

«…Я смотрю один и тот же соннннн —

Такого не видел и Люк Бессоннннн,

Если бы закрыл глаза…»