х х х

Мы

в любви — как странники в ночи:

рвёмся к свету и боимся тьмы.

Я проверю все свои ключи
скорей,

вдруг они — не от твоих дверей?

Нет

у нас учебников любви.

Не раскроет нам никто секрет,

как разжечь огонь в крови

твоей,

чтоб друг другу стали мы родней.

Первого нашего вечера с Ниной я совсем не помню. Вечера того дня, который именно этим фатальным событием и должен был, собственно, запомниться, как это ни невыносимо обидно, глупо-неизбежными сцеплениями случайностей и обстоятельств, приведших меня невообразимо-витиеватыми маршрутами в гостеприимные стены квартиры Гуликовых, где нас представили друг другу.

Знак равенства между гениальностью и сумасшествием оскорбляет, не правда ли, господа? Я так бы просто начал лекцию свою, если б сам не претендовал на гениальность, но, не вправе именно здесь эпатировать публику, читающую пытливо и с раздумием, начну с вопроса другого: а что же такое этот самый наш «гений»?

Крузенштерны

От сна, навеянного сладким ананасом,
Разбужен я в мятежном Суринаме
Бамбуковых тромбонов трубным гласом.
В колониальной пробковой панаме

И в униформе цвета местной жидкой грязи
Я отдал должное слоновьим тропам,
Скрываясь от аборигенской мрази
Стремительной и злобной антилопой.

В минуты редкие тропических привалов
Спасали от отчаянья и сплина
Под крики кровожадных барибалов
Мечты о Родине и дисциплина.

Среди торосов, львов, болот и бегемотов
Скитался я изгнанником недолго:
Вернулись наши — злее бармаглотов,
Полны патриотического долга.

Закончилась сказка,

Настало похмелье.

Оскалом козлиным смеялся сатир.

Сорвав с себя маску,

Лишив меня зренья,

Кумир мой разделась и вышла в сортир.

Поклялся тогда я

Идти бесконечно

Проспектом безверья — смешной пилигрим,

И правда нагая

Вдруг вышла навстречу —

Такой одинокий седой Изенгрим.

Моим приглашеньем,

Как ветер, уставший

В пустыне, решил не побрезговать Волк.

Найдя утешенье

И дружбу принявши

Мою, у костра он присел и умолк.

Мы с ним помолчали,

От пуза нагулявшись по карнизу,

Мой друг сорвался вниз;

внизу

Его ждала толпа зевак,

в которой Лизу

Я заприметил.

Скв. Уссурийский. Четыре умных беседы с подругой тела друга.

Принимая во внимание то, что сторожевым трудом ныне заработать на нормальную жизнь невозможно, я решил отказаться от писательства, но сразу же выяснилось: ни к чему другому я не способен. Посему никого прошу не винить в том, что сегодня я отказался от дальнейших попыток обрести в этой жизни счастье.

Искренне благодарный друзьям своим и простивший врагов своих ваш Игнатий Соливанов.

(извините, опечатка) или

Подтвердить или опровергнуть

Я и не думал никогда, что такое возможно… что такое может случиться… Тем более, мне и в голову не приходила мысль о том, что это может приключиться со мной.

…тогда я занимался такой лабудой, о которой, хоть и знаю, что всё было не зря, и не жалею, потому что это было замечательно, всё равно никому теперь не рассказываю. Зачем дурить людям головы тем, в чём и сам не преуспел?

Как! Тебе ещё необходим театр! Разве ты ещё так молод? Будь мудр и ищи трагедии и комедии там, где они играются лучше!.. Правда, не совсем легко быть там только зрителем, но научись этому! И… ты найдёшь там дверцу, ведущую к радости…

Ф. Ницше. «Утренняя заря», стр. 433.

Когда-то на исходе, мне помнится, второго года сотрудничества я сам и предложил Ваграняну этот термин. Он не впервые отреагировал так, как всегда сейчас: сказал вслух то, что я только что подумал. Почти дословно, но это не дежа вю, говорю точно.