Вот и до меня дошла российская демократия. Сначала понемногу, а потом всё больше и больше пристрастилась я смотреть американские фильмы ужасов. Почему ужасов, да ещё американских? Своих не хватало? Или хватало, но захотела сравнить, где ужаснее. Не знаю. Смотрела и смотрела. И становилась всё демократичнее и демократичнее.

Вчера мужу позвонила моя приятельница, с которой мы в ссоре уже полгода, и сказала, что у нас в городе открылась выставка Дали. До ссоры приятельница была моей подругой. Муж Дали не любит, и даже с моей бывшей подругой не пойдёт на выставку, а я — люблю, и, кажется, пойду даже с той, с которой…

Я точно помню, из-за чего мы поссорились, хотя прошла целая половина года! И виноваты были: моё чрезмерное и не всегда уместное терпение, моя мягкость и не имеющая границ тактичность и, наконец, моя подруга, позволившая себе непозволительную грубость в отношении моей семьи.

Сколько раз давала я себе слово не пускать на самотёк проявления фамильярности в разные адреса, то есть в адрес мужа, мой и других членов моего семейства! Сколько раз я клялась прекращать на корню пошлые шуточки, неприличные выражения, направленные по тем же адресам! Сколько сил потратила на то, чтобы давать себе эти слова и клясться!

Очень много раз.

Мама всегда, при каждом удобном случае, любит вставить своё знаменитое «У меня абсолютный слух!». Причём прилагательное «абсолютный» она произносит по слогам и с такой интонацией, как будто только у неё в нашей галактике есть этот самый слух. Она непременно делает небольшие вставочки об уникальности своего дара в беседах с нами, близкими родственниками, со знакомыми, подругами, соседями по площадке, подъезду и дому (думаю, и квартальные приятели были у неё на крючке!), особенной популярностью пользовались врачи и случайные граждане в магазинных, аптечных и жилконторских очередях. К тому же, она не забывает напоминать и о том, какая она современная женщина и как ловко она идёт в ногу со временем, и даже понимает молодёжный язык внучек и может говорить на модном жаргоне.

Казалось бы, как можно перейти с такой невинной темы, как резаный или целый чеснок опускать в борщ в конце варки, к маминой способности различать звуки и устанавливать причину их возникновения в квартире?! Оказывается, запросто! Для этого надо просто очень хотеть рассказать о своей уникальности.

Я — секретарь. И поэтому должна вести протоколы производственных совещаний. Совещания проводятся каждый вторник, в конце рабочего дня. Обычно на них присутствуют шесть-семь человек. Ведёт совещания в нашей фирме генеральный директор. Оперативки, как иногда я их называю, проходят неинтересно, докладчики выступают формально, без боевого задора в голосе, часто по принципу лишь бы ответить на вопрос директора. Но это — на их совести.

Обыкновенная обязанность секретаря, ведущего протоколы заседаний: чётко фиксировать наиболее важные моменты в процессе обсуждения повестки дня, а после — отпечатать протокол, подписать у директора и если не будет правок, сделать копии по количеству присутствующих и раздать всем для ознакомления.

Итак, вторник, конец рабочего дня, команда приглашается к директору в кабинет. Я сдвигаю брови, делаю лицо строгим, беру свой любимый «Паркер», бумагу и занимаю самое удобное место.

Мороз — настоящий, северный, в миг сковывающий все части тела. Утро — раннее, обычное, рабочее. Транспорт — общественный, переполненный, в данном случае — трамвай 47 маршрута, исправно курсирующий в «часы пик» по своему маршруту в Приморском районе. Граждане-пассажиры — недопроснувшиеся в основном, недопозавтракавшие в массе, недокрасившиеся в некоторых частях тела петербуржцы.

Трудящиеся едут на работу. Спешат, потому что опаздывают. Опаздывают, потому что каждый день из года в год большинство работников и учащихся просыпаясь, занимается аутотренингом: ну, ещё пять минут и всё — встаю, сейчас, сейчас, ещё минута — и всё, точно встаю…

Здравствуйте! Опоздали вы толику, ну да ничего, наверстаем. Без цветов пришли? В смысле, без детей, которые цветы жизни? Слава богу! Это я так, несерьёзно. Да! Мастера у нас первоклассные, можно сказать, первосортные в своём роде. И в падеже тоже. Нет, это я так, для себя. Ну, давайте, давайте, побыстрее, подсуетимся, сконцентрируемся и… вперёд, с песнями!

У одного из племянников моей знакомой есть собака, самая наидворяннейшая, он её щенком взял. Ну, шавка и шавка, но влюблена в него просто до умопомрачения. От избытка чувствств-с падает на живот и передние лапы кладет ему на ноги, при этом так смешно и преданно заглядывает ему в глаза, что только холодный труп не обратит на неё внимания. Ну, а уж если хозяин снизойдет и погладит! Всё, психоз и массовая истерия.

Пока Галя училась в школе, каждый год на летние каникулы она ездила к бабушке в небольшой посёлок городского типа (ПГТ) в Энской области. Десять лет один и тот же маршрут, одни и те же деревушки на пути к сентябрьскому сочинению — Как я провела лето.

Нина Петровна, бабушка Гали, не работала и не подрабатывала: она была настоящей пенсионеркой по возрасту. Разве что — подсобное хозяйство. Городской житель, никогда не живший в деревне 365 дней подряд и более, вряд ли поймёт, что такое это самое «подсобное хозяйство», тем более, когда нет в помощь мужчины: дедушка Гали умер, когда она перешла во второй класс. Настоящей пенсионеркой, сидящей на лавочке и щёлкающей семечки, обсуждая всех и вся, Галина бабушка не будет никогда.

Мой муж — учёный. Настоящий. С одной стороны, это интересно. С другой стороны, нужно тоже быть учёным.

Как-то раз, зайдя к нему в кабинет, я в отчаянии попыталась поговорить с ним о чём-то общечеловеческом. Не получилось. И тогда я сказала:

— То, что ты со мной уже разговаривать разучился на языке простых народов мира, это полбеды. Но ты уже и писать-то ни о чём человеческом не можешь! Только научные фразы, да научные статьи! Хоть бы земное что-то написал, для семьи, для людей!

И вышла, победно неся голову на плечах.

Мне плохо. Грусть, тоска по любимому мужчине, который ушёл от меня и вернулся в свою семью — порой невыносимы. Расставание было тяжёлым: со слезами, с прощальным поцелуем, со словами «не забывай», «не забуду», «прости», «да что ты, не за что, это ты прости», «любил, люблю и буду любить» от обоих и т.д. Горе моё было безмерно, и думала я о нём (о мужчине) постоянно. Вскоре обнаружила, что не могу произносить про себя и вслух его имя. Не потому, что дала слово не произносить, а просто не могу и всё. Как заслон какой-то или преграда становятся на пути несчастных шести букв. Я использовала разные способы ухода от такого настроения, но не получалось избавиться от щемящей боли в сердце, от осознания, что я сейчас не живу, а просто существую ради родных и близких. Так было на протяжении трёх лет, пока я не рассказала эту «страшную тайну» коллеге по работе. Одним словом, не дождавшись результата поговорки «Время лечит», я пожаловалась ей на свою судьбу, на одиночество, на безбудущность на личном фронте.