Бедный Вася

Бедный Вася

Бедный Вася
Вообще, когда я с ним познакомился, кличка у него была совсем другая — Лель… Честно сказать — справедливая кличка: не внешность — а небожительство…

Ну, фигура античного полубога, но без копыт и прочих рогов. Огромная грива пшеничных волос, голубые глаза с поволокой, профиль — мужественного ангела…
Не Аполлон — но почти.
К тому же Вася играл на флейте — правда, всего две заунывных мелодии, но играл.
И еще — знал 150 аккордов на гитаре, которые он тоже играл — но отчего-то не вместе, а по раздельности…
Познакомились мы на одной вечеринке, где Вася-Лель первый час был в центре внимания всего девичьего контингента…
Ну, мы с ребятами, как всегда пили портвейн и мечтали о лучших временах, когда мы все разбогатеем и станем пить водку: о коньяке тогда даже никто не помышлял, это уж были и вовсе заоблачные высоты…
Вася же не пил — он играл на флейте свои незатейливые мелодии, а в перерывах рассказывал девицам о двух своих маленьких сестренках, которые живут в городке биологов Пущино со злым отцом — доктором биологических наук…
Когда дело доходило до злого отца, на нежном лице Васи выступали желваки, когда речь заходила о сестренках — на глаза его наворачивались слезы…
Девицы тихо млели, восторженно глядя на Васю… Правда, через час они уже сидели с нами и пили портвейн и вообще вели себя — сильно надеюсь — не как сестры Васи, когда много лет спустя вышли из малолетства…
Ну, ответ я нашел быстро — по поводу девиц… Вася был таким идеалом, что по сравнению с ним каждая женщина ощущала себя Марией Магдалиной — и это в лучшем случае…
А я смотрел на Васю, который мучил в одиночестве свою флейту и думал, что вот мне б его внешность — я б стал точно вторым Казановой…
Просто я не понимал тогда, что внешность — это как бы отражение характера, слепок с него, а не абстрактная данность…

* * *
У Эренбурга был такой роман — «Рвач»…
Описывая рождение своего героя, неистовый Илья уделил особо много времени его рукам, которые как бы пытались урвать все и со всех сторон…
Несомненно, рождение свое я помнил довольно плохо. Но, читая про этого новорожденного рвача, подумал, что эту деталь литератор явно списал с меня — настолько велико было желание мое все урвать, все схватить — а если этого не дано — то хоть кончиками пальцев дотянуться и дотронуться…
Думаю, во мне тогда было ощущение жизни, как у Рубенса, когда он вернулся на свою родину из чахлой Франции…
И тут увидел изобилие, коровьи туши, которые крутятся на вертелах, и мясо — еще горячее, чуть обугленное после неистового огня — рвут руками, и по бородам течет кровавый сок вперемежку с мозельским белым вином, которое пахнет лавандой и сыростью тихих амстердамских каналов…
И женщины — похожие на разделанные туши, залитые персиковым соком — они тоже терпко пахнут мозельским и Рейнским, но еще и сладостью перезревших плодов, и в них есть бешенная страсть, и веселье, и груди их как дыни, а талии — как мосты над безднами…
Да… После дворцового этикета Медичи, Рубенсу хотелось одного — вакханалий и сладкого безобразия!
А я был — хоть и не Рубенс, и дальше Адлера к тем временам не бывал, а что до этикета — то там, в Адлере, с ним было весьма скверно, потому что на койке за рубль в сутки особо не понежишься в кровати, а так — гамак какой-то, а рядом еще десять охламонов, как и ты, которые в своих гамаках то чешутся, то матерятся…
Так что — не до этикета…
Но я не о том… Просто мне хотелось того же, чего и Рубенсу — вакханалий! А с ними дело шло туго — то есть, оно почти совсем не шло…

* * *
Что-то отдаленно я уже в те времена слышал об архетипах…
Но настолько отдаленно, что, кроме того, что есть разные типы, и одни типы нравятся одним типам и совсем не нравятся другим — я и не понимал…
Впрочем, понимать было и не слишком сложно — все это, про типов, я мог запросто проследить по своей собственной жизни.
Получалось так, что меня с детства любят очень умные девушки и девственницы…
У умных была ко мне не простая любовь, а очень такая, злобно-конкурентная…
В их мозгах получалось так: мы проведем некую викторину, если сильнейшей в ней станет она — она отдаст мне свое ученое и истомленное интеллектом тело, если — не дай бог — побеждаю я, то ходить мне с расцарапанными щеками, но только не от страсти, а от ненависти…
И при данном распределении мест — когда побеждал я — тела мне не доставалось, а только его части — в виде кулаков, коленок и обкусанных ногтей…
Ладно, умным я прощал их мелкие выкрутасы, понимая, что жизнь отомстит им в виде мужей-водопроводчиков или же тунеядцев, с трудом додержавшихся до третьего курса техникума — чтобы потом быть оттуда выгнанными с позором…
Нет, это не мстительность — житейская наблюдательность…
Вот — у меня была одна очень умная знакомая… Намного старше меня… Она вышла замуж за учителя истории… А он оказался брачным аферистом, с трудом закончившим когда-то в г. Житомире курсы маляров-штукатуров…
Но это уже потом узналось.
А пока он ходил с толстым портфелем — выносил из дома ценные вещи, и прямиком — в ломбард — так вот, она его спрашивала:
— А почему Ганнибал потерпел поражение от римлян?
— Ганнибал… — лыбился мнимый учитель… — Я его е..л… И римлян — тоже…
— Милашка… — вздыхала моя умная знакомая, томно закатывая глаза. — Ах, какой же ты у меня дурашка…

* * *
Главное, я уже наизусть знал правила игры…
И сотни раз говорил себе: — Очнись! Ну, покажи, что ты глупее… Проиграй викторину! Вон — Адам в раю! Сделал вид, что дурак — так ему за это Ева на грудь бросилась… Ну же! Ты ж вакханалий хочешь!
О вакханалиях у меня тогда были самые невинные представления, хотя я и много читал всякой древней литературы…
Но по моим, московским временам выходило, что бегать нам в лесу — даже если есть с кем — хлопотно, потому что кочек много, а на всех вина не напасешься — тут деньги нужны, да и вообще все эти безобразия хороши в нормальном климате, а не в хмуром сосновом бору, когда тебе иголки сразу в попку тыкаются…
То есть, вариант классических вакханалий — в Москве пройти не мог…
Хотя, конечно, как всякий любознательный человек, я знал нескольких вакханок со стажем: ими были — старая хипповка по кличке Тетя Хая, жена одного моего приятеля — Танька Сахарова, спавшая со всеми, кроме своего мужа, и еще Ирина Васильевна, бывшая училка, спившаяся за год после развода с мужем. Она жила в моем подъезде и часто валялась на лестничной площадке перед лифтом — о ней говорили, что за бутылку водки она творит чудеса похлеще, чем все святые вместе взятые…
Тетя Хая была без зубов и иссушена, как вобла — но когда вкалывала себе 5 смертельных доз героина — а на деле, не героина, а такой вот самодельной гадости с романтическим названием «Жопа» — то резко оживлялась, подмигивала сразу всемы выпавшими зубами и шепелявила:
-Мальшики! Секшу хочише?
Некоторые говорили, что есть в этом своя экзотика — тетя Хая как будто говорила по-португальски…
Такая вот, далекая мечта: судно на абордаж, португальская невольница смотрит на избавителей, слезы стынут, кровь уже давно вскипела…
— Мальшики! Секшу хочише?!
И верно — Тетя Хая была всем хороша, кроме того, что у нее был застарелый сифилис — и хотя говорят, что в предсмертной стадии он уже не заразен, но как-то себе дороже такие вот вальпургиевы ночи…
Танька Сахарова просто была тупа и толста, как носорог. Как-то раз она со мной на полном серьезе спорила, что вожделение и вождение — это одно и то же слово. Или — ну, пусть слова и разные, но у них один и тот же смысл — вожделение…
Это ж — вакханалия идет. А эта дура и прицепится к какому-нибудь слову. И давай его вольно интерпретировать…
А училка из подъезда — наверное, только она и была идеальным кандидатом.
Но — как ее за город увезти, если она на вокзале упадет, как молнией скошенная? И ведь дальше уже и шага не ступит без стакана водки… А после стакана — она уж точно ни шага не ступит, ни половину шага, ни его четверти…

* * *
Однажды я решил написать натюрморт в духе малых голландцев…
Фазанов и прочей горбуши у меня не было — но я взял то, что было…
А было — кусок ржаного хлеба, 100 грамм докторской колбасы — из которых я тут же половину съел, селедка иваси — мама ее купила год назад, но выбросить не пыталась — просто она очень брезгливым человеком была. Не смела к такой гадости прикасаться…
И еще яйцо — маленькое такое, за 90 коп. десяток… В крапинку — и вид такой древний, будто это — усохшее яйцо динозавра…
Разложил все это на клеенке — а клеенка такая, польская, вроде — там разные фрукты нарисованы, хотя и очень халтурно и наспех…
Выложил я все это на клеенку, селедка сразу потекла, колбаса стала зеленеть прямо на глазах…
И понял я, что эпохи сильно разнятся, и что у Рубенса — богатство и изобилие, а у меня — нищета и убожество, а потому вот у него были вакханалии, а у меня — при таком вот скудном ассортименте — если они и будут, то тоже с привкусом стухшего счастья…
— Ладно… — сказал я, выбрасывая в мусоропровод иваси. — Приходится жить по эпохе — мне теперь не до вакханалий… Но почему ж девицы со мной спать не хотят?

* * *
Тут я лукавил — была некая категория, которая со мной желала спать, но не для разврата, а по влюбленности…
Отчего-то я часто нравился девственницам…
Чистым душам и телам…
Отчего?
Ну, во-первых, у меня глаза очень порочные… То есть, не постоянно — но в определенные моменты… Они наливаются темным светом страсти и полнейшего хамства, что выглядит, как луч очень темного света в еще более темном царстве…
Еще я умею бровями двигать — типа, как Мефистофель, только намного лучше, потому что тогда я был сильно моложе, а потому и бойчей…
Еще — у меня голос красивый, мягкий баритон, которым я умею управлять, как — скажем — Шумахер своей ржавой калымагой…
Но это у него ржавая — а у меня ж мягкий баритон…
И еще. Что важно — у меня вид такого вот, непонятного страдальца — у которого то ли живот с перепоя болит, то ли — высокая душа страдает…
У меня, скажем, с перепоя всегда и все болело — но это ж на лбу не написано, так что все сразу думали, что это душа во мне такие фортели выдает…
Но есть и еще одна причина — желание меня спасти…
— Он курит? Со мной он бросит… Он пьет? Со мной он перестанет пить — я его прижму к себе и…
Этого «и…» с девственницами я всегда и боялся больше всего…
И тут есть несколько ответов — почему именно…
Будучи человеком достаточно циничным, я всегда уважал чужие мечты…
Ладно, пусть я их и не всегда уважал — но никогда не хотел их разрушать!
Мне дано почти с детства — глистом войти в другого и ощутить примерно то, что он ощущает…
Сомнительный талант, скорее наказание за что-то — но это во мне есть …
И когда я видел — скорее ощущал — эту трогательную нежность ко мне, непутевому, и даже не ко мне, а к собирательному типу из всей русской литературы о гибнущих душах — мне тут же становилось стыдно за себя… «Как школьнику драться с отборной шпаной…» — писал В. Высоцкий…
Я знал это по себе — как по школьнику…
Но я не хотел неравного боя со школьницами, ставши уже отборной шпаной в жизни…
И еще…
Меня даже женщины пытались потом переубедить — в простых, светских разговорах…
Когда я говорил о том, что лишить кого-то девственности — это взять на себя ответственность — они мне объясняли, что тут ничего такого страшного нет, да и вообще — выбор всегда обоюден, и если девушка хочет переспать с мужчиной — не его дело, девственница она или нет…
Я им верил, конечно, но изначальный романтизм давил мне на сердце, как якорь, пробивший вековую груду песка…
Это были мои проблемы, я признаю — но я не хотел калечить кому-то жизни… Просто потому, что мне хочется оргий или элементарного секса…
Возможно, это огромная глупость с моей стороны — я б мог сделать многих людей более счастливыми, а себя — более удовлетворенным…
Но сегодня мне доставляет удовлетворение та мысль, что я хотя бы никому ничего не испортил…

* * *
— Илюх. А что, этот Лель? Чего он там сидит один? — спросил я приятеля, который меня и познакомил с Васей.
— Ты не понимаешь — он в образе…
— А он и правда сестричек так любит?
— Конечно… А у тебя что, нет сестричек?
— Нет…
— А…
— И папу он так ненавидит?
Илюша странно на меня посмотрел — как на человека из другого мира.
— А ты своего — любишь, что ли?
— Не знаю… Он уже умер…
— Все у тебя, не как у людей… Вот ты на Леля посмотри — сидит, насилует флейту, весь в романтическом образе…
— Кого-то он мне напоминает… — сказал я. — Только вот кого — не помню…
— Леля он напоминает! — вмешался Робик. — Старик, глядя на Васю, даже я поверил в непорочность…
— Зачатия?
— А, кстати, о зачатии, — спохватился Робик. — Надо ж снять эту дуру из Ташкента, у нее такие формы…
Он был прав — формы у нее были, готовые рассыпаться от переполняющих ее страстей…

* * *
Думаю, через неделю я опять попал к своим друзьям — Робику, Илюше и Регине — на Каляевку…
Как всегда, там было тесно…
И опять сценарий: Вася с флейтой, девицы вокруг него, портвейн за столом, рассказы о сестричках, которым Вася возит конфеты, а потом девицы потихоньку — прочь от Васи, и уже за столом, с нами — а Вася в одиночестве…
Я решил к нему подойти — жалко как-то стало…
Ну, я ж понимаю, что от хорошей жизни мужик в одиночестве на флейте — пусть даже так и паршиво — но не играет…
Познакомились…
Он мне начал рассказывать про сестричек и тирана-отца…
Я мужественно слушал…
— А джинсы мне дядя из Японии прислал… — вдруг сказал он. — И рубашку — тоже…
Я вгляделся с интересом — из Японии я знал только старинные гравюры и прочую ерунду. А тут — джинсы, рубашка…
— А носки я у фарцы купил — нельзя ходить в джинсах без хороших носок…
— Да… — согласился я, обычно ходивший в носках с резинками на слона, а потому и висящими над ветхими кедами…
— А ботинки мне папа привез из США…
— Так он же тиран! — удивился я.
— Он еще — и отец! — парировал Вася…

* * *
Вертело нас тогда всех по Москве, как сверло в деревяшке — только стружки отлетали…
И вот, однажды, в одной компании я увидел Васю с его коронным номером о сестричках и отце, и как всегда все барышни бросились бегом в разные стороны — кроме одной…
— Опа… — сказал я Илюше. — Ты гляди! Это начало великой истории!
— Она тоже уйдет! — ответил он.
— Нет! Она прилипла, как муха к парафину. Спорим?
Илюша был всегда деловым человеком — именно потому он теперь имеет свой офис на Уол-Стрит и является весьма респектабельным миллионером…
— Спорим! — ответил он, вынимая толстый бумажник. — На сколько?
— Ну… На рубль…
Илюша скривил губы, но он же — деловой человек, пусть и малая — однако, прибыль.
— Ладно, на рубль. У тебя рубль-то есть?
Рубля у меня не было…
Так я и не выиграл денег — хотя спор я выиграл…

* * *
Вспоминая те времена — а это середина 70-х годов прошлого века, как теперь принято то время обозначать — что я могу сказать о душевной избраннице Васи-Леля?
Уж и не знаю, кто ее приволок — потом все открещивались, будто их бы за это расстреляли…
Получается, что данная Оля — а ее так звали — материализовалась в пространстве Каляевки без чужого приглашения, а по своему желанию — ну, прям, как фея…
Для феи она была, если честно, старовата…
При этом — явно бурное и наркоманское прошлое, которое дает по лицу следы, как солдату зачеты в его солдатскую книжку: год за два…
Было ей 26 лет, хотя — паспорта никто не видел, так что пару лет она мило украла, чтобы уж совсем страшной не казаться — Васе ж было тогда 18…
Нет, конечно — не Тетя Хая — на сифилис я ж ее не проверял — но было в этой Оле нечто очень жалкое и безысходное…
Это я видел, это все видели — только Вася один этого не видел…
Сначала мы все даже развлекались… Это так потешно, когда красавец-Вася с уродиной Олей ведут разговоры о любви и счастье… О будущих детях и внуках… О страстях, которые рвутся из груди…
Мы не подслушивали — а так, пили и слушали: это похоже на телевизор, когда ты его смотришь, но не думаешь о том, что ты в его комнате — это он всегда в твоей…

* * *
Думаю, еще дней 10 прошло — просто меня носило по другим местам, а тут я опять попал на Каляевку… И мне говорят:
— Через 5 минут все мы едем в Бирюлево…
— Куда?
— В Бирюлево!
Я никогда не был большим знатоком географии, а только спросил:
— А это очень далеко от Москвы?

* * *
Пустырь… Редкие огни и холм, который как нарочно постоянно скользит под ногами…
Я сразу подумал о Марсе — там, наверное, такое же чувство одиночества…
Пустырь… Как ледяная горка, по которой я катался в детстве, когда меня как пойнтера вывозили на природу из Центра — чтобы прокричался и пробегался…
Но то было — днем. А тут темнота кромешная, и страх оторваться от земли, в которой осталось слишком мало ее притяжения…

* * *
Квартира была хорошей, добротной, трехкомнатной, но — с изолированными комнатами…
Я был не один, а с девушкой — так что быстренько пошел и занял одну из комнат… Разделся догола… Хотел включить свет — ну, поговорить же прежде надо… Она — хоть и умная, но не очень, хотя и девственница, но уже не слишком… То есть — идеальный вариант…
Нажал на выключатель — все та же темнота…
Встал — думал в патроне лампочку подкрутить…
Ну, и засунул пальцы в патрон…
Орал я так, что все это Бирюлево сразу себя ощутило на Марсе, наверное… Или — на Луне… Или — в преисподней…
Открывают дверь — а там и Вася, и его Оля, и Робик, все остальные — а я стою и ору в чем мать родила… К ним лицом и не только, главное…
Девушка моя стыдливо укрылась одеялом и делает вид, что ее тут нет…
Орать я перестал и быстро натянул на себя трусы…
— Лежи, — сказал я девушке. — И думай о душе…
— Зачем? — пискнула она.
— Просто так — это всегда полезно, как утренняя гимнастика по утрам и геморрой в старости!
— А что такое геморрой?
— Доживи до старости — и узнаешь… — ответил я. — Должна же в жизни быть загадка?

* * *
На кухне сидели и Робик, и Илюша, и Юра Богушевский — тоже, кстати, теперь миллионер: очень противный тип с потными руками…
— Спасать надо парня… — сказал Робик. — Ты ж сам понимаешь…
— Ну… — неопределенно протянул я.
Нет, я-то знал, что спасать надо, но мне были интересны не только мои аргументы…
— Лех, ну он же… Эта старая б… Наркоманка…
— А откуда знаешь, что наркоманка?
— Вены у нее исколоты…
Точно. Вены — в дорожках, как говорят профессионалы…
Я это тоже заметил — в первый же вечер…
— Ладно… Но вот Франсуаза Саган…
— Хватит дурных примеров! — рассердился деловой Илюша. — Ты ж понимаешь, что он с ней помрет?
— Мы все помрем… — ответил я. — Кто и с ней, а кто и без нее…
— Тебя чего, так сильно током трахнуло? — заволновался Робик — он же был моим другом…
— Сильно… — признался я. — Волосы вот на голове стоят, а все прочее — как заморозили…
— Это точно от тока… — оживился Робик. — Пройдет с годами…
— С годами точно пройдет… — ответил я. — Но мне вот сегодня нужно, чтобы прошло…
— Мы не о том! — закричал шепотом Юра Богушевский. — Надо спасать Васю!
— Будем спасать! — покорно среагировал я.
И точно — меня как током ударило, я в чем-то стал походить на робота…

* * *
Я постучался в комнату, где они спали…
Или — что-то делали, мне неведомо…
Через три минуты вышел Вася — он открыл мне дверь:
— Тебя опять током стукнуло?
— Нет… Но ты пойди на кухню, а я поговорю с твоей невестой. Можно?
Вася меня оглядел — я был в трусах и носках…
— Ты б штаны надел… — попросил он.
— Считай, что мы на пляже… — ответил я. — А там все почти голые…
— Точно… — подумав немного, ответил Вася. — Так я на кухню?
— Да! А я в трусах к твоей невесте

* * *
Рубенс…
Вино, пролитое на всех его картинах…
Драпировки, сочащиеся вином — не кровь, нет, как говорят дилетанты…
Это вино горит в его картинах, это сок мяса, гранатов, женщин, которые угадывают каждое твое желание и делают все наоборот…
Посмотри на его картины…
Даже на его берете есть красные отблески вина, которое он выпил утром, с которым — сроднился к вечеру, а вечером — зажгя свечи — разделся до сатиновых трусов — и пошел вершить судьбы…
Чужие судьбы, которые ему надо вершить, хотя — и против собственного желания…
Так ощущал я себя, входя в утлую комнату утлой московской квартиры в Бирюлево…
Да… Я ощущал себя Рубенсом…

* * *
— Оль… — сказал я. — Нам надо поговорить…
Она вылезла из-под одеяла, не смущаясь маленькой сморщенной груди…
— Говори…
— Ну, ты ж понимаешь, что Вася от тебя без ума… Но не в этом дело…
— А в чем?
— Ну… Тебе много лет, ты наркоманка… И мужиков у теня было — как звезд на небе…
— И?
— Оставь мальца в покое…
— А ты уверен, что это для мальца будет хорошо?
Я оторопел…
— Ну… Ему 18, тебе якобы 26, ты спала с легионом, а он…
— Погоди… Мы не о легионах. Ладно? И не про героин. Ладно? Ты о Васе подумал?
У меня тут голос и пропал…
— А ты — вот, гляжу, в трусах — наготове… Хочешь со мной переспать?
— Нет… — скрипнул я.
— Видишь, а Вася — хочет. И спит… Вы ж разные — чего ж ты за него решаешь?
— Хм…
— Ты прокашляйся… — разрешила она. — Я подожду…
Красное вино падало с мантии Рубенса — она становилась белой, бесцветной, безжизненной…
— Уходи, Оля! — сказал я. — Лучше всего сделать именно так. Уходи…
— Хорошо…
Она бесстрастно голой выползла из-под одеяла и стала старательно одеваться.
Оделась.
Я ее проводил до входной двери.
— У тебя деньги на такси есть?
— Есть… — ответила она. — У тебя ж все равно нет…
И — хлопнула тихонько дверью…

* * *
Я поплелся на кухню…
Васю там уже держали — крепко и надежно…
Он пытался брыкаться и вырываться — но у него не получалось, уж больно вял…
— Вась… — сказал я ему. — Олю я спровадил. Ты о ней забудь…
— Водки… — попросил он…
Водка была — и мы как-то бдительность потеряли, потому что пока каждый пытался найти спрятанную бутылку, Вася рванулся к входной двери и с неимоверной скоростью побежал вниз…
Да…
Догнал я его быстро — на том самом холме, склоне, непонятно чем…
Ну, подсечку сделал, он упал…
И он — почти голый, и я — в сатиновых трусах — эдакий ироничный привет из Античности…
А тут и Робик подтянулся — короче, Васю мы до дома довели, хотя я ужасно замерз, но от мороза как-то мне полегчало, в смысле того, что я смог вернуться к своей девушке и с грехом пополам сделать то, что собирался сделать гораздо раньше…

* * *
Когда мы потом сидели с ребятами на кухне и пили водку, которую не без сложностей нашли, я сказал:
— Я вот с первого дня все не мог понять, что ж такое в Васе мне знакомо? Ну, не мог понять, и все…
Я все думал отчего-то про Вертера, про что-то еще… Но именно сегодня понял, что тут — история бедной Лизы Карамзина…
— Ты о чем? — спросил трезвый Илюша. — При чем тут Лиза?
— Лиза тут — краем… — ответил пьяный я. — Тут есть другой персонаж — Бедный Вася…

* * *
С того вечера, с той ночи — кличка прижилась…
Бедный Вася…
Об Оле я уже никогда и не слышал — только про Бедного Васю…
Мы пересекались еще несколько раз…
— А мне дядя из Японии…
— Джинсы прислал… — продолжал механически я.
— И рубашку…
— И носки ты купил…
— Нет. Носки мне дядя тоже прислал… А мои сестрички… А мой папа…

* * *
В жизни приходится делать жестокие поступки…
Ну, спасти приятеля от ошибки. Например…
Не друга, а приятеля…
Но — ценой собственного внутреннего благополучия, которое ты загоняешь в угол, будто намерялся его расстрелять…
А эта высушенная наркоманка Оля — много я таких видел…
И жестоко, вроде, я с ней обошелся — а как бы и по существу…
Только вот я теперь и сам не знаю, ради кого я старался и для кого добро творил?
Может, даже — мнимое добро?

Для Бедного Васи?
Или для беспробной наркоманки, что была много выше и чище его?
Бог поймет…
Я-то не Бог — не дано мне понять…
Только вот я, вспоминая данную историю, говорю себе шепотом, утешая себя:
— Ну… В конце концов… Хоть кому-то из них двоих добро ты принес…
Не скажу, что на сердце становится радостней — но, хотя бы, на нем становится хоть чуточку спокойней и светлей…
Август. 006

Отметить: Бедный Вася

Материалы по теме:

Брыль. Невыдуманные истории Виталик Кабаков постоянно где-то учился. Об этом знали все — но никто не знал, где именно учится Виталик в данный момент…
Владимир Высоцкий. Невыдуманные истории Я очень бы хотел, что бы было ясно — я не пишу о знаменитостях с пиететом, не записываюсь к ним в прижизненные друзья, и вообще — я пишу о людях, которых так или иначе встречал на своем пути…
Гадалка. Невыдуманные истории Это было на Клязьме, в той суете, стремительности и случайном грехопадении, которое там наблюдалось постоянно…
Комментировать: Бедный Вася