Броуновское движение

Броуновское движение

Броуновское движение
Все персонажи — реальны,
Все фамилии — вымышлены…
Или — наоборот…
Говорят, что невозможно себя помнить с рождения… Но они врут, когда это говорят — я помню не только момент своего рождения, но и свою жизнь в животе, из которого мне так не хотелось выковыриваться…

Жизнь в животе была очень надежной и естественной: я всю жизнь потом пытался к ней приблизиться, но все эти попытки были обречены на провал…
Я влюблялся в женщин и занимался с ними сексом — ну, это мне тогда казалось, что я занимаюсь сексом, а на деле — мне ужасно хотелось вползти в живот к случайной или не очень избраннице, и притаиться там, в животе — и жить там всегда, до самой моей смерти… То есть — до самого моего рождения…
Чего я помню еще?
Время…
Легко помнить то, чего нет, или то, что является иллюзией…
Я не хотел рождаться не потому, что этот мир мне уже успел насолить — нет, он еще не успел, а просто было у меня интуитивное предчувствие, что жить в нем — не сахар, ибо сахар — жить только в животе…
Чем меня испугал мир, когда я родился?
Собой, миром…
Он состоял из непонятных движений непонятных фигур, которые двигались по непонятным мне законам…
Там, в животе, не было фигур — но не было и движения, там не было Хаоса, которого я так боялся потом, уже родившись…
Там была моя страна идеальной гармонии — но разве гармония может длиться вечно?
Не может…
И я совершил однажды непоправимое: родился…
И не говорите, что я сделал глупость: это я уже знаю…

1
…Водитель московского троллейбуса на маршруте №15, что пересекает весь Центр — был человек неординарной, даже в водительской среде, судьбы — Исай Иосифович Миклухо.

…Нет, конечно же, он, как и все остальные водители, редко чистил зубы по утрам, поскольку являться на работу нужно было в 4 часа утра, а в это время мыслей нет не только о спасении такой зыбкой ценности, как зубы — но и вообще никаких мыслей нет…
Конечно же, и у него были выходные джинсы, хоть и индийские, но зато — отглаженные со стрелкой, как полагается у брюк…
И он уже двенадцатый год копил на дубленку в виде армейского тулупа, хотя и ходил в старом пальто с цигейковым воротником, который сам — от потертости — давно уже утратил волосатость и превратился в засаленную по всей поверхности дубленку…
То есть, можно смело сказать, что у водителя троллейбуса т. Миклухо было все — как и у всех советских людей: яростное выполнение плана, уверенность в коммунизме, который наступит тогда, когда все вдосталь наедятся перловой каши с тушенкой, а так же — нежелание просыпаться по утрам и читать передовицы в утренних газетах…
И — как и все — он постоянно думал, как бы развестись со старой и некрасивой женой и завести себе новую и красивую, и — обязательно — с московской постоянной пропиской и однокомнатной отдельной квартирой…
Но не о желаниях я говорил — а о судьбе, а это — вещи настолько разные, что желания могут быть, как у всех — а вот судьба, все же, необыкновенной…

Впрочем, я забегаю вперед…

2
Итак, начну с самого начала…
…А в чем начало?
В том, что я появился на свет 31 января 1956 года.

…Собственно, в этой дате нет ничего необыкновенного, а потому если посмотреть на данный день с высоты если и не птичьего, но всечеловеческого полета, то мое рождение объективно и вообще событием не являлось.
Ну, отвлечемся от эгоцентризма, свойственного каждому человеку, и рассмотрим тот день более детально.
Что там произошло, в этот день?
Например, такое важное событие в СССР, как принятие постановления:

ОБ УТВЕРЖДЕНИИ ИНСТРУКЦИИ ПО ПРИМЕНЕНИЮ ПОЛОЖЕНИЯ
О ГОСУДАРСТВЕННОМ ФЛАГЕ РСФСР
ПОСТАНОВЛЕНИЕ
СОВЕТ МИНИСТРОВ РСФСР
31 января 1956 г. №162

Еще?
Ну, еще авиаконструктор П. Цыбин, который уже с 1954 г. занимался разработкой реактивного самолета — РС, к этому дню постарался на славу и эскизный проект РС был выпущен 31 января 1956 г.
Да-да… Первый советский реактивный самолет появился именно в этот день.
Что еще?
Ну, вот такая цитата из того дня:

«Сергей Никифорович Круглов, бывший заместитель Берии с 28 февраля 1939 г., неоднократно назначавшийся первым заместителем наркома НКВД и ставший наркомом-министром внутренних дел в конце декабря 1945 г. до 11 марта 1953. После смерти Сталина его сменил на посту министра Берия, оставивший Круглова своим первым заместителем, и в день ареста Берии Круглов вновь вернул себе пост министра, на этот раз до 31 января 1956 г.»

То есть, уволен был Круглов с министерского поста именно в этот день.
И что же?
Одного убийцу уволили — другого посадили, но хоть в чем-то перемены…

…Однако, это все факты общеизвестные.
А вот…
Вот, мне известен факт, котором газеты не написали — в ночь моего рождения взорвался дом на старом Арбате.
Не на самом — а в переулках.
Взорвался — от утечки газа, хотя это не главное.
Что главное? Что он — взорвался, и что мой первый день для кого-то оказался последним…
Да-да, там погибли люди…
Много людей…
Не надо забывать, что я рождался ночью — то есть, в начале нового дня.
Это я рождался — у меня было занятие, и даже необходимость родиться — и потому я бодрствовал: невозможно рождаться во сне…
А вот у жильцов того дома никакой необходимости бодрствовать не было, ибо они все — кто раньше, кто позже — уже родились, а потому они спали себе и спали, пока не взлетели на воздух вместе со своим домом…

Так… Я опять забегаю вперед, что негоже: дом взрывался именно в то время, когда я появлялся на свет…
Но вечером 31 я еще никуда не появился, а только готовился к этому малоприятному событию…
Наверное, я все думал — как бы подольше продержаться в животе, да и вообще — раствориться вместе с желудочными соками — и не рождаться …
Но…

…Думаю, это можно сравнить с походом к зубному врачу: придумываешь себе отговорки, убеждаешь себя в том, что зуб больше болеть не станет и сам собою пройдет…
И так — несколько дней, пока совсем не очумеешь от боли и не идешь к врачу согласный на все — даже на то, чтобы тебе удалили всю челюсть без наркоза…

Вот, часто рассуждают о свободе выбора…
А какой может быть выбор у не рожденного, сидящего в животе? Повеситься на пуповине?
Что ж…
И это — выход…
Так некоторые и делают…

3
…Папа, как обычно, был в командировке. А потому маму в роддом сопровождал мой старший брат, которому в то время было уже 15…

Правда мама, уже почувствовав схватки, все же досидела свой рабочий день — работала она в НИИТеплоприбор, на Неглинке…
Потом она дошла до дома, который тогда находился на Петровском бульваре, приготовила обед — пожарила котлеты из кулинарии и заправила майонезом — из кулинарии же — винегрет, а потом и сказала брату, что пора ей ехать в роддом.
Поехали они на троллейбусе — №31: он от нас ходил прямо до роддома им. Грауэрмана, что на Арбате.

…Правда, троллейбус №15 тоже от нас ходил до роддома, но №31 подошел первым — вот меня на нем в роддом и повезли.

31 января.
На 31 троллейбусе.

Хотя, конечно, мог бы меня везти и 15 троллейбус в 15 лет моего брата…

Но — получилось иначе, чего брат мне потом простить и не мог: даже в простом совпадении номера троллейбуса и моего дня рождения он видел злой умысел и частенько говорил потом мне с ненавистью: «С самого твоего рождения ты привык, чтобы этот мир крутился вокруг тебя…»

Он был прав, мой старший брат.
Но не я же виноват в том, что старые родители — маме было 40, а папе 47 — больше любят не старых детей, которым 15, а новорожденных, которые только что родились…
Вот они и крутятся вокруг них, и мир крутится за их спинами, а мне и крутиться не надо: зачем крутиться самому вокруг мира, если он сам крутится вокруг тебя?!

4
…Но — я опять забегаю вперед, ибо во время троллейбусной поездки по маршруту №31 я еще не родился, а только думал о предстоящем рождении с безысходностью и даже, не сказать бы, с некоторой брезгливостью…

Можно было бы сказать, что в троллейбусе ехали 29 пассажиров, одна кондукторша и один водитель — всего 31 человек, но вот пассажиров никто не считал, а что до кондукторши и водителя — их и точно, было двое, один плюс одна…

…Маме моей места никто не уступил — пришлось ей ехать стоя, держась одной рукой — за поручень, другой — за моего брата: троллейбус шел по заснеженной улице, и его слегка знобило — особенно, на поворотах.
Прямо перед мамой на сиденье сидел молодой человек восточной наружности — и демонстративно глядел в окно.
Он был жгучим брюнетом, с красивым холеным лицом …
Одет он был элегантно и похож на актера, едущего на репетицию в театр — правда, для исполнения второстепенной роли.
Итак, он глядел в окно, долго глядел, а потом — покраснев — вдруг встал — и вежливо уступил маме место.
Мама поблагодарила его, но не села — ей пора было выходить…
Итак, она вышла из троллейбуса и пошла в приемный покой роддома — а брат, покорный неизбежности злой судьбы, поплелся за ней следом.

5
На деле, в планы брата в тот день никак не входила поездка в роддом — он договорился с одноклассниками пойти на каток «Динамо», что находился в одном из дворов, расположенных рядом с Петровским бульваром.
И не столько даже катание на коньках его привлекало — сколько сестра одного из одноклассников, которая должна прийти на каток и с которой мой брат уже успел познакомиться на дне рождения этого самого приятеля. И не только познакомиться успел — но даже — влюбиться.

Влюбился он, как и все делал — обстоятельно.
Во-первых, девочек у него знакомых почти не было: да и откуда бы они взялись, если обучение было раздельным?
Правда, поговаривали о том, что скоро будут смешанные школы, где мальчики и девочки будут учиться вместе — но к этому слуху относились так же, как и к любому другому — ну, например, к тому, что через несколько лет телевизоры будут в каждом доме…
Надо же придумать такую ерунду?
…Итак, у брата особых возможностей влюбиться — не было, а тут — приятель, его сестра…
Не просто какая-то там посторонняя, неизвестная девочка — а сестра приятеля!
В этом было столько романтизма, что сдержать зарождавшееся чувство было невозможно — и брат его не сдержал…

…День рождения у приятеля был 29 января, и было договорено, что послезавтра — то есть, 31, все пойдут на каток: не все, но — мой брат, приятель и его сестра.
При этом сестра бросала на моего брата такие пламенные взгляды, что он уже был вне себя от счастья и только и мечтал о том, чтобы дни поменялись местами, и послезавтра наступило прямо сегодня…
Или — завтра наступило, на худой конец, чтобы меньше времени оставалось на ожидание…
Но — кто ж может позволить такое вольное обращение со временем: сокращать его из батона до размеров тощего бутерброда или растягивать — как уже изжеванную жвачку — до бесконечности? Никто, конечно же…
И вот, время ожидания поползло, как раненная черепаха, и, наконец, достигло финиша: наступил долгожданный день первого свидания, день катка!

… А тут — мне захотелось родиться, именно в этот самый святой для моего брата день, и ему — вместо катка — пришлось тащиться с мамой в роддом…

Впрочем, в глубине души он еще надеялся, что на каток успеет — хотя, шансов на это оставалось с каждой минутой все меньше…

Мама позвонила — и дверь Приемного покоя открылась.
Они с братом зашли туда — дверь захлопнулась за ними, отрезав их от мира существующего и оставив в мире безвременья, мучений, родовых схваток и орущих от ужаса младенцев…

6
Примерно через час после этого незначительного события, когда мама уже отчаялась дождаться врачебного осмотра, а потому и отпустила брата домой, отдав ему свою шубу и прочие носильные вещи с собой, неподалеку от роддома произошла авария: троллейбус № 15, едущий в сторону Петровского бульвара, слегка занесло и он врезался в новенькую «Волгу» — впрочем, не слишком сильно.
А вот в него уже — на полном ходу — врезалась новенькая же «Победа», у которой сильно помялся капот — и даже от удара разорвало радиатор…
Впрочем, что самое главное — никто из участников аварии не погиб — все отделались легкими царапинами и синяками.

… Когда происходят аварии — если, конечно, жертв нет — так всегда и говорят: «Жертв нет. Все отделались легким испугом, легкими травмами, легкими царапинами, легкими синяками…»
Когда жертвы есть, тогда говорят: «От полученных травм, трое участников аварии скончались на месте, а четвертый умер по пути в больницу, не приходя в сознание».
Вот и гадай: кто на месте, а кто — по дороге…
Даже не понять — мужчина или женщина в дороге умер или умерла?
И — про сознание и бессознание не совсем ясно.
То есть, совсем неясно.
О каком бессознании идет речь — о бессознательном?
О том, о котором так пеклись Фрейд и Юнг?
Или — о бессознательности, несознательности — и гражданской, в том числе?
Или — о бессознательности — как о полном отсутствии сознания происходящего?
Так, в этом состоянии живет половина человечества — и не только не умирает, но даже при нем и умудряется чувствовать себя замечательно…

Однако — бросим неблагодарное занятие разгадывания кроссворда и вернемся к тем, у кого все легкое — и царапины, и страх, и синяки…
О них так и говорят: «Отделались легким испугом…»

…Интересно, а кто уже испуг взвешивал?
Ну, чтобы отличить его средней тяжести от легкого, и тяжелый испуг — от испуга выше средней тяжести?
А удары, царапины, синяки — что, тоже кто-то взвешивал?
Ну, если и предположить, что это так — то взвешивал их явно человек, у которого — у самого — в момент взвешивания ничего такого не было, вроде царапин и синяков.
А то бы — уверен — на себе он взвесил бы их по -другому…
И — не с такой легкостью…

Но — перейдем уже от умозрительных рассуждений к участникам аварии, которых — если не считать пассажиров троллейбуса — было трое: водитель «Волги», водитель троллейбуса и водитель «Победы».
Попробуем понять, почему именно они столкнулись в сумерках 31 января 1956 года неподалеку от родильного дома имени Грауэрмана, находящегося в самом центре города Москвы…

Впрочем, задержимся на одно мгновение и попробуем ответить на вопрос, который меня волнует уже множество лет, почти с самого рождения….
Нет, вопрос не о том, почему аварии происходят в этом мире…
Ну, я состою из костей и нервов, а мир — из жизней и аварий…
Так что, я не о том…
О чем?
Мне всегда было интересно понять — почему именно те, кто попадает в аварии — попадает в них?

7
На первый взгляд, вопрос звучит диковато, вроде интимной переписки между Энгельсом и Каутским.
Ну, да…
Почему вообще люди попадают в аварии?
Нет, но на этот вопрос, как раз, я уже ответил…
Я же уже сказал, что мир состоит на 90% из аварий, как огурец из воды?
И человек, кстати, состоит тоже на 90% из воды…
Из огурца потом делают салат и съедают, а человек — попадает в аварии и иногда гибнет…
Потому что он — состоящий на 90% из воды в мире, состоящем на ¾ из воды, и был рожден для того, чтобы попадать в аварии…
… Ну, возможно и есть слабые звенья в моих рассуждениях, но основное направление — верное: человек живет для аварий, как птица для полета, мир — для человека и огурец — для еды…

Однажды я сидел у одного своего друга в общежитии МГУ — он был человеком нелюдимым и со странностями, а потому и окна в своей комнате заклеил черной бумагой, проковыряв небольшие отверстия в ней…
И, поскольку лампочка у него давно перегорела, сидели мы в полной темноте — не считая света из тех дырок, который мой друг отчего-то называл звездами…

Вообще, в той комнате времени не было — а была одна сплошная ночь, но со звездами: то — белесыми от дневного света, то тусклыми и непонятного цвета — от фонарей…
Итак, сидели мы с моим другом в его комнате, молчали, глядели на дырки в черной бумаге — то есть, на звезды — и говорили каждый о своем…
— Есть — гностики… — сказал друг. — Но есть — и агностики…
— Есть платоники — и неоплатоники… — заметил я, решив тряхнуть интеллектом.
— Есть сократики и исократики… — добил меня своими знаниями друг…

Надо было спасать положение, и потому я сказал первое, что пришло на ум:
— Ну… И что такого? А вот Россию из смутного времени вытащили Минин и Пожарский, и они тоже — были…
— Они были… — не стал отрицать мой друг очевидного факта. — В России Смутного времени… Но вот в древней Греции их — не было…
— Да… — согласился я. — Но они были именно в России, потому что именно в России им и надо было оказаться в Смутные времена, чтобы выправить историю в нужную сторону…
— А ты думаешь, что у Древней Греции смутных времен не было? — послышался из темноты вибрирующий от обиды голос моего друга. — Ты думаешь, у них там все было ладно? Настолько, что они потом все вымерли или переродились в новых греков?
— Они вымерли… — тихо ответил я… — А все — почему? А потому, что не было у них ни Минина, ни Пожарского…
— Вот! — внезапно потеплел голос друга. — Наконец и ты дошел до смысла Броуновского движения!

8
Чтобы дойти до смысла явления — нужно, хотя бы, немного знать об этом явлении…
В школе я проходил что-то по этому поводу…
Но, как верно кто-то заметил. В школе мы именно проходим — но не в глубь, а мимо…
Еще — учитель физики в той самой математической школе, был бывший учитель труда Геннадий Никитович… Или — Никитич…
Его называли все так — Никитич… Без Геннадия: слишком долго, а он был не достоин долгого имени: одетый в скромный серый костюмчик, маленький, вечно дрожащий с похмелья — никаких живых чувств он не вызывал…
То есть, на Геннадия Никитовича — не вызвал явно, а вот на Никитича — ничего… Вызывал… Как милостыню или аванс перед несделанной работой…

… Будучи школьником, я был довольно беспощаден к промахам других — особенно, учителей…
А вот теперь, много лет спустя то, над чем я издевался, вдруг рождает совершенно иные, чем тогда. Эмоции…
Помню, про атомы Никитич говорил…
То есть, он начал как-то урок, завалившись в класс так, что было ясно — дверь смягчила полет свободно блуждающего его тела, но — не до конца…
Он как-то по инерции пробежал через класс, успел зацепиться за кафедру и сказал, икая:
— Атомы — это такие маленькие штучки…
Он что-то помусолил в нечистых пальцах, будто скатывая козявку — и продолжил:
— Они такие маленькие…

… Не знаю, что он там видел в своем горячечном бреду…
Но предполагаю, что — скорее всего — эти самые атомы он и видел…
Поскольку сказал со все больше возрастающей уверенностью:
— Ну… Они настолько маленькие, суки, что из них и состоит мир…

* * *
Тогда мы хихикали, конечно — но незаметно так, подленько…
А вечером рассказывали родителями о том, какой дурак у нас физик, и что он атомы называет — суками, хотя это и не слишком литературное слово…
Ну, у Толстого оно литературное, пускай — но не у физика…

… Так что, о Броуновском движении если что мы и проходили в школе, то глубина анализа данного явления была на уровне анализа атомов, то есть — на уровне маленьких сук, что не являлось объективной оценкой мироздания…
О чем я и сказал своему другу физику.
— А потому, — сказал ему я. — Время упущено… Я должен был все узнать про Броуновское движение в школе — но не узнал…
И теперь, даже если ты мне все про него объяснишь, это будет запоздалое знание…
То, что мы узнаем в 12 лет — это чистая информация, на осознание и глубинное понимание которой уходят несколько десятилетий.
А у меня уже столько десятилетий в запасе нет…
То есть, рассказывать мне о броуновском движении — то же, что сажать редиску в сентябре…
— Согласен… — ответил друг. — Плюнем на эту тему — перейдем к другой… Но к какой?
— К теме, которая меня интересует… Почему именно те попадают в аварии, кто в них попадает?
— Ну… — ответил грустно друг. — Ты же не хочешь даже слышать о броуновском движении. И — напрасно. Скажу только одно — раньше его считали хаотичным.
— А теперь? — оживился я.

…Просто такой у меня характер — очень любопытный я, и вообще — люблю всякие новые теории даже о том, о чем и понятия не имею…
Вот я и оживился…
— И теперь так считают…
— Так что же изменилось?
— Все… Теперь просто поняли, что хаотичность — это совсем не то, о чем думали раньше…
— А о чем?
— О том, что хаотичность — от Хаоса. Но! Дело в том, что теперь мы запутались в самом определении Хаоса…
— Сложно вам, — посочувствовал я… — Просто у вас хороших учителей нет: мой школьный учитель физики Никитич вам бы про этот Хаос очень бы все быстро и наглядно объяснил…

9
Мой друг потом долго говорил о факторах случайности, которые — на самом деле — закономерности, о том, что если встретил Будду, то надо убить Будду, что причинно-следственная связь бывает с обратной связью, то есть — от следствия к причине…

У меня от этих разговоров разболелась голова, я ощутил себя маленьким и глупым, мне стало обидно за почти, что бесцельно-прожитые годы и я ушел из общаги МГУ в самом скверном настроении…
Уже дома, я съел пару таблеток аспирина — это лекарство безвредно, но дает ощущение истинного лечения в виде таблеток…
Да… Я съел этот аспирин — точнее, проглотил — и открыл энциклопедию, в которой и прочитал:

Броуновское движение, правильнее брауновское движение, беспорядочное движение малых (размерами в нескольких мкм и менее) частиц, взвешенных в жидкости или газе, происходящее под действием толчков со стороны молекул окружающей среды. Открыто Р. Броуном в 1827. Видимые только под микроскопом взвешенные частицы движутся независимо друг от друга и описывают сложные зигзагообразные траектории. Б. д. не ослабевает со временем и не зависит от химических свойств среды. Интенсивность Б. д. увеличивается с ростом температуры среды и с уменьшением её вязкости и размеров частиц.

Больше всего мне в этом отрывке — там было много еще чего написано, но я уже не читал — понравилась фраза: «частицы движутся независимо друг от друга и описывают сложные зигзагообразные траектории».
Независимость мне этих частиц понравилась, их полная непредсказуемость и эти самые — не простые и прямые — а весьма зигзагообразные траектории их движения…

У меня даже прошла головная боль тогда от этих прекрасных слов — и, помнится, я уснул с одним только желанием: увидеть во сне себя, но — в виде независимой частицы…
И приснилось мне, будто учителем физики у меня был не Никитич, а — мой друг-физик, и потому потом свою жизнь я проживал долго и счастливо, ибо было что осмысливать и над чем думать…
Мне снилась совсем другая моя жизнь — такая, какой она могла быть, но никогда не станет…
А не станет потому, что я, еще сидя в мамином животе, решил не подчиняться общим правилам и порядкам…
По ним, этим общеприродным правилам, я должен был родиться 1 марта: беременность же длится примерно 9 месяцев, но никак не 7…
И — родись я первого марта — я наверняка, жил бы правильно и надежно: не менял бы жен, институтов, работ и стран…
Но — 31 января 1956 года я решил, что независимость и непредсказуемость мне дороже, чем все возможные будущие стабильные выигрыши, а потому и взбунтовался в мамином животе, подавая ей знак, что готов родиться…
Так я выбрал свою судьбу…
Судьбу с зигзагообразной траекторией…

10
Ну, а теперь — все опять и с самого начала…
Вечером 31 января 1956 года неподалеку от роддома им. Грауермана, что на Арбате, произошла авария: столкнулись «Волга» «Победа» и троллейбус.
Никто из участников аварии не пострадал — владельцы машин отделались ушибами и синяками, а в троллейбусе ни водитель, ни пассажиры даже этим не отделались, потому что они не получили ни ушибов, ни синяков…
Итак, участников аварии — если не считать пассажиров троллейбуса — было трое: водитель «Волги», водитель троллейбуса и водитель «Победы».
И — пришла пора познакомиться с этой троицей поближе…

… Водитель злополучного троллейбуса маршрута № 15 — был человек неординарной, даже в водительской среде, судьбы — Исай Иосифович Миклухо.

Очень давно, а точнее — в 1870 г. знаменитый русский путешественник и этнограф Н.Н. Миклухо-Маклай посетил остров Новая Гвинея с чисто научными, этнографическими целями изучения папуасов.
И так он увлекся своей работой, так дотошно стал исследовать папуасов — точнее, папуасих — что вскоре после его отъезда на острове народилось несколько десятков мулатов, и — как того и требовал древний местный обычай давать мальчику первую часть фамилии отца, а девочке — вторую, мальчикам давали фамилию Миклухо, а девочкам — Маклай…
Время шло, под местным солнцем мулаты так загорели, что отличить их от местного населения стало совсем невозможно, но предание о неутомимом русском ученом все же — сохранилось: если и не у всех папуасов, то уж в семьях Миклух и Маклаев — наверняка…
Но вот, накануне наступления нового, 1900 года, местному колдуну У-Шину приснился вещий сон, что волею предков Большой Белый Грязный Несъедобный Человек, как уважительно называли папуасы Миклухо — Маклая умер и, 12 лет обитая в Страшном Мире Теней, постоянно с этнографическим пристрастием исследует Тени, чем самым так этим самым Теням надоел, что они решили от него избавиться и отправить в длительную командировку на остров Новая Гвинея в качестве папуаса.
Сказано — сделано, и вот близится миг, когда русский этнограф родится в семье одного из местных Миклух!
Так и сказал колдун накануне 1900 года, и все оказалось как он, и говорил: прямо в день празднования нового, 1900-го года, в семье местного папуаса-плотника Иосифа и его жены — домохозяйки Марии — родился сын. И не мулат даже — а полностью белокожий и даже с бородой…
Только родившись и самостоятельно перекусив пуповину, малец сел, пристально поглядел по сторонам и сказал:
— Так. Понятно, куда я попал. Остров — Новая Гвинея. Что я о нем знаю? Ну, ясно что…
И — зашпарил как по-писаному:

(New Guinea), большой остров к северу от Австралии, отделенный от нее Торресовым проливом, 772000 кв. км.; поверхность гориста (на юго-востоке горный хребет Оуэн-Стэнли, 4025 м. выс.); берега изрезаны бухтами. Население папуасы, около 700 т. человек Зап. часть Н. Г. принадлежит Нидерландам (с 1858) и занимает, включая ближайшие острова, 394789 кв. км. с 240 тыс. жителей; Англии — юго-вост. часть острова (с 1884), 229102 кв. км., 350 тыс. жителей; Германии — сев. часть острова — земля имп. Вильгельма, 181650 кв. км. с 110 тыс. жителей (См. I, 1174). Mac-Gregor (1897), Krieger (1899), Hagen (1899), Blum (1900), Tappenbeck (1901), Hesse-Wartegg (1902), Abel (1802).

Выпалив всю эту чертовщину единым духом, малец поглядел на Иосифа, взявшего его на руки — и, вздохнув, произнес:
— Кто я? И это — ясно… Я…

Миклухо-Маклай Николай Николаевич [5(17).7.1846, с. Рождественское, ныне Боровичского района Новгородской обл., — 2(14).4.1888, Петербург], русский учёный, путешественник и общественный деятель. Родился в семье инженера. В 1863 поступил в Петербургский университет, откуда в 1864 за участие в студенческом движении был исключен без права поступления в высшие учебные заведения России. Естественно-научное образование продолжал в Гейдельбергском (1864), Лейпцигском (1865) и Иенском (1866-68) университетах….

Иначе бы сложилась судьба младенца, однако допустил он ту ошибку, что говорил на чистом русском языке, а не на местном папуасском диалекте. …
А потому и речи его, вместо восхищения подобной младенческой сообразительностью, были истолкованы превратно…

— Он обуян бесами… — сказал колдун У-Шин, находившийся в хижине из банановых листьев во время появления младенца на свет. — Это они его губами бесовские заклятья творят!
— Ой… — вскрикнул Иосиф, прежде никогда не державший детей на руках — а тем более, детей обуянных бесами. — Ой…

Ребенок выпал из его рук и грохнулся головой о черепаховый панцирь — ритуальный сосуд для первого омовения младенцев.

— Ой… — откликнулся младенец — уже по-папуаски — потирая у себя на голове огромную шишку. — Такое ощущение, что у меня память отшибло… Кто я? Где я?

Он вытаращил свои голубые удивленные глазенки и жалобно заплакал…

— Бесы отступили, — сказал Иосифу У-Шин. — Теперь мальчик будет нормальный — такой же, как и все. А потому и назовите его каким-нибудь простым, обычным именем…
— Каким? — хором спросили Мария и Иосиф…
— Ну… — задумался колдун… — Можно было бы назвать его Иисусом, например…
— Можно… — согласились молодые родители. — Имя — как имя, без претензий, да и в школе дразнить не будут… Решено!

Но — наверное, впервые за всю свою долгую карьеру, опытный колдун ошибся — Иисус Миклухо таким, как все — не стал…
Ну, не стал уже хотя бы потому, что все папуасы были черными, а он — белым.
И потом — страсть у него была к изучению русского языка и русской же культуры…
И с этим у него с малолетства возникали сложности: откуда взяться в Новой Гвинее нормальному самоучителю русского, не говоря уже о толковой энциклопедии?
Негде, конечно же…
А Иисус рос не по дням, а по часам — и уже вместо мамкиной груди себе образования требовал…
А поскольку с образованием было в Новой Гвинее не ахти, то и начал он чахнуть, как до этого и рос — тоже, не по дням, а по часам…
Чахнет и чахнет…
Глядишь — и совсем зачахнет до того, что скоро можно его будет на бусах таскать — вместе с остальными засушенными черепами…

11
А надо сказать, что Новая Гвинея принадлежала в те времена Голландской короне, и поэтому на острове, хоть и редко, но все же попадались заезжие голландцы.
И среди таких заезжих оказался там доктор Кун Винант — человек с темным амстердамским прошлым, который был сослан на остров за постоянные маловнятные письма в голландский Парламент с разными фривольными предложениями.
Одно предложение, скажем, было — срочно узаконить в стране марихуану и разрешить ее свободную продажу.
Второе — создать в Амстердаме улицу неважно каких фонарей, где будут сидеть голые проститутки в витринах, показывая товар не только лицом, но и всеми остальными частями тела…

В парламенте, конечно, народ тоже не лыком был шит — все покуривали, но по воскресеньям и прочим церковным праздникам, да и так — тихонько, где-нибудь в уголке, без всякой публичности…
И по проституткам все — или почти все ходили: ну, у тех, кого оставались еще силы от занудства жен и парламентских дебатов — скажем так, бегали.
Однако — улица фонарей? Да еще — с витринами? Где ж на всех городских проституток витрин и фонарей напастись? И вообще — под фонарями будет видно, кто к проституткам ходит — а это уже прямое посягательство на права человека и потребителя…

…Впрочем, может и простили бы Куну Винанту его, не ко времени, передовые идеи, которые нашли все же в Голландии отклик и воплощение через несколько десятилетий — но вот что особенно было неприятно парламентариям, так это даже не содержимое писем, а их форма…

…Ну, кто курил анашу, тот знает — что у каждого сверчка в этом деле — свой шесток, и у каждого курящего — свой прикол.
Так этот самый Кун Винант любил прикалываться по своему происхождению.
То есть, любил он всем в нос тыкать, что по папе он вел свой род не от кого-там-нибудь, а от одного русского наемного рабочего-гастербайтера, который работал в верфях плотником, был огромного роста, дикого темперамента и носил красивое имя Петр и несколько претенциозную кличку — Великий…
Ну, вот он и писал постоянно в парламент — Мы, прямые наследники Государя Российского, Курляндии и прочей нищеты, Кун Винант, повелеваем…
Не нравилось членам парламента это вот — «повелеваю»…
И потом — что это еще за двоецарствие в родных Нидерландах? У них и так свой королевский дом есть — а тут еще этот липовый повелитель Курляндии ими завладеть хочет? Не пойдет!
… Решили было сослать Куна в Курляндию — но ее на карте не нашли, а потому и решено было — отправить его наместником на остров Новая Гвинея: вроде — и почет, как царскому потомку, вроде — и наказание за склочные письма: там, на этой Новой Гвинее, пиши писем, сколько влезет — все равно почтового отделения нет…
Приехал он туда, огляделся по сторонам и понял, что именно он может воплотить в реальность свои мечты о преобразовании мира.
Первый его Указ был — о свободной продаже марихуаны и безнаказанном ее потреблении на территории острова Новая Гвинея.
Папуасы, собственно, и до указа свободно покупали, продавали, выращивали и курили, но тут им понравилось уважение и забота о сохранении их вековых традиций нового Губернатора.
А когда он написал второй Указ — о том, чтобы у хижин местных проституток были поставлены красные фонари, тут уже его народ и вовсе полюбил, как родного: до этого на острове фонарей отродясь не бывало, а папуасам страсть как хотелось приобщиться к благам цивилизации…

12
Новый губернатор острова пришелся папуасам по вкусу…
То есть, если говорить о вкусах, то по вкусу им приходились и все прежние губернаторы — особенно в неурожайные годы: известно же, что голод не только не тетка, но даже и не губернатор…
Но Куна Винанта папуасы есть не собирались — он пришелся по вкусу им морально, а не физически…
Ясно, что такой феномен народной симпатии не мог оставить местных журналистов равнодушными, и они стали писать о нем статьи — одну за одной — сообщая народу о привычках, пристрастиях и увлечениях их любимого правителя…
Так и узнала семья маленького Иисуса Миклухо об одном из увлечений их нового губернатора — изучении русской истории и русской культуры.
Ну, а как узнали — тут же и потащили сына во дворец: он уже настолько усох от тоски, что тащить его на себе проще и быстрее, чем вести за руку.
Губернатор принял ходоков, выслушал и, поглядев на Иисуса, сказал:
— История повторяется: у Петра Великого был свой арап, у меня теперь — будет свой.
И — отпустил родителей с миром, оставив мальчика у себя для обучения и заботы…

Довольно быстро маленький Иисус, так жаждавший знаний, расцвел на глазах: он выучился говорить по-русски намного лучше своего учителя, хотя вот историю знал не слишком, поскольку если чем и интересовался, так это не прошлым разных стран, а — своим личным будущим.
А время все шло, шло…
И настал миг, когда — блуждая по дворцу в поисках где-то спрятанной от самого себя бутылки местной водки, называемой папуасами «Сам-о-Гон», услышал Кун басовитый голос своего воспитанника, поющего под гитару:
— Ой, Вань! Гляди — какие клоуны!…
Рты — хоть завязочки пришей!…
Тогда он вошел в комнату Иисуса и, не глядя на того, сказал:
— Пришло время ехать тебе в Россию — ты созрел…
Иисус встал и, сделав ритуальный поклон, ответил:
— Да, учитель…
— Созревший банан сам падает с ветки… — задумчиво произнес Кун.
— Он созрел — ему нужен полет… И он — летит… Летит… Летит…
— Но он летит и потом разбивается… От него отскакивает кожура, налипает земля и листва, и его потом уже могут есть только свиньи…
— Это — цена полета…
— Высокая цена… — дрожа от нехороших предчувствий, заметил Иисус…
— Нет… За полет высокой цены не бывает!
— О… — сделал опять ритуальный поклон молодой Иисус… — Как это высоко сказано, учитель! Как тонко…
— Нет… — ухмыльнулся вдруг Кун Винант. — Никакой цены нет, как нет никакой разницы для банана в том, кто его сожрет: спелым, но свинья, недозрелым, но человек!
— Да… Я понимаю…
— Ничего ты не понимаешь… — сказал Кун Винант. — Полет мы придумали себе для утешения… Полет — это просто метафора, которую мы хотим считать реальностью…
Полет — это наша жизнь.
Но разве жизнь — это реальность?
— Конечно… — ответил Иисус. — Одна — у каждого.
— Не совсем так… У каждого — есть жизнь, но — далеко не одна! Их миллионы, этих жизней — в каждом, так будет вернее… Но лишь одна — состоявшаяся, и остальные миллионы — потенциальных…
— Учитель… — потупившись, спросил Иисус. — Вот ты сказал, что банану — все равно, каким его съедят и кто, ибо — его съедят, так или иначе. Я верно понял?
— Верно…
— А кому-то в этом мире не все равно?
— Есть теория, что Богу — не все равно…
Так же, как есть теория, что этого самого Бога — нет.
Но есть и третья теория, которая опровергает обе предыдущих и заявляет, что Бог — есть, но ему — все равно…
— Ничего не понимаю… — признался Иисус… — Сплошные теории — но есть ли что-то более стоящее, чем они?
— Уверенность… — ответил Кун Винант, Губернатор острова Новая Гвинея. — Уверенность!
— Но — в чем?
— В том, — ответил Губернатор, — Что даже банан — в полете — может стать на время полета — Богом!

13
В 14 лет Иисус Миклухо нанялся юнгой на корабль и уплыл на нем в Россию…
До нее было далеко — но он думал о том, что чем полет дольше, тем больше времени остается до падения на землю…
Он ошибался, конечно — но юности свойственны заблуждения…
Добравшись через год до Петербурга, Иисус сразу же пошел в дворцовую канцелярию и подал прошение на имя Государя Императора о зачислении его на должность Арапа.
Чиновник, прочитав прошение, скривился как от глотка скисшего молока и даже что-то процедил сквозь зубы — явно, оскорбительно по содержанию и невнятное, по сути.
Через день в гостиницу, где остановился Иисус, приехал нарочный с письмом от императора — кандидата в Арапы приглашали на рандеву в ресторан при гостинице «Астория»: Николай второй должен был явиться в штатском, с бутоньеркой в петлице и с тростью в левой руке: так ему было легче соблюсти инкогнито, оставаясь узнаваемым для приглашенного Иисуса.

В ресторан Миклухо явился с небольшим опозданием: он все думал, как ему получше одеться для данного важного случая…
Он все решал — одеть ему смокинг, простой костюм от Валентино или форму юнги…
Решив одеть смокинг. Он вспомнил, что смокинга — равно, как и костюма — у него никогда не было, а потому нацепив моряцкую форму, уже сильно пострадавшую от штормов, ураганов и неправильной сушки и глажки — отправился на встречу…
Царь его уже поджидал: пощипывал николаевскую бородку и потягивал из бокала смирновскую водку, сдобренную несколькими каплями лимонного сока и малинового сиропа.
— Привет! — сказал он, увидев подходящего к столику, Иисуса.
— Здравия желаю! — ответил тот, усаживаясь…
— Ситуация — сложная! — заявил царь, сразу срываясь с места в карьер. — Грядет революция, Распутин, Столыпин… Ну, чего говорить — и так все знаешь…
— Да…
— Должность Арапа — вакантна, я не возражаю… Но ты же белый. А какой же из белого человека — арап?
— Это расизм? — встрепенулся Миклухо.
— Нет… — испугался Николай 2. — Просто, должность того требует, чтобы ты был черным — а по мне, так все хорошо…
— У меня рекомендация есть… — угрюмо сказал Иисус. — От Губернатора острова Новая Гвинея. Там сказано, что на должности арапа я проявил себя хорошо — даже замечательно…
— Так чего ты у него в арапах не остался? — удивился Николай. — Носит же народ… Ну, был бы арапом в Новой Гвинее — много лучше, чем в России жить…
— Мне полет был нужен…
— А… — сказал Николай. — Ну, понятно… Для каждого банана нужен полет — без него просто никак. Я верно понял?
— Да.
— Ладно, — сказал царь, доставая заявление Миклухо из внутреннего кармана пиджака. — Я подпишу твое заявление, если ты мне ответишь на один вопрос.
— На какой?
— Ну, почему у Петра Великого был арап черный, а у меня — будет белый?
— Ну… — замялся Иисус. — Я где-то слышал, что история повторяется всегда: первый раз — как нечто настоящее, а второй раз — уже как фарс! Он, вот, Петр — был Великим, а вы — Второй…
— По рукам… — ответил Николай 2. — В тебе арапистости — больше, чем у любого другого арапа. Беру тебя на службу!
И паркером с злотым пером, размашисто подписался:
— Мы, царь Николай второй, господин земель, простирающихся от… До… Курляндии…
Он долго подписывался — час, не менее: все свои владения перечислял.…
— А где эта самая Курляндия? — спросил Иисус. — А то мой учитель этим сильно интересуется…
— Ну, раз интересуется… — ответил Император, заканчивая выводить стометровую подпись. — Так пусть сам и ищет — ее на картах нет… А что я ее упоминаю — ну, это так положено…

И он подул на ручку, навинтил колпачок и, бережно кладя ее в карман, сказал:

— Ты тут не пей много — а то завтра тебе — на работу! — сказал он и, допив остатки из бокала, чтобы не пропадало и добро — величественно удалился, с тростью в левой руке, но хромая явно на правую ногу…

14
Помнится, сидели мы у моего друга-физика в его общаге, и пили зеленый ликер «Шартрез»…
Он ужасно любил пить именно этот ликер, несмотря на то, что тот стоил — дорого, 4 рубля 12 копеек — точно так же, как водка…
Но — в отличие от водки, «Шартрез» был зеленым, как кровь инопланетянина…
Впрочем, в темноте комнаты моего друга, цвет ликера был невидим — однако, оставался его запах расплавленной сосущей конфеты на солнце — и примерно такой же, вкус…
Итак, мы пили «Шартрез»…
Ну, пили бы водку — тут можно было бы поговорить о том, кто кого трахнул, кто у кого чего украл и кто кому сказал какую гадость…
Но под «Шартрез» о таком говорить не годилось…
Под него надо было говорить о чем-то возвышенном и нежном, великом и прекрасном — не водка, все же, а — «Шартрез»…
Тогда я не очень понимал, отчего мой друг предпочитает «Шартрез» водке: полагал, что он просто выпендривается.
Но потом я сообразил, что именно потому предпочитал мой друг «Шартрез» водке, что под него можно было говорить о чем угодно, кроме трахания, краж и прочей повседневности…

Итак, мы сидели в темноте — при свете рваных звезд — и пили ликер…
— Хаос, — сказал мой друг. — Это нечто, что раскрывает себя в Броуновском движении…
— Про Броуновское движение я все уже знаю… — улыбнулся я. — Его правильнее называть Брауновским.. И вообще — частицы движутся в нем независимо и по непонятным траекториям…
— А… — удивился мой друг. — Так ты от меня скрывал, что являешься специалистом в данной области? Здорово! Тогда, как специалист — вот, взгляни на мои расчеты…
И он протянул мне нечто, напоминающие листы бумаги, исписанные заковыристым почерком моего друга…
Листы я, конечно, взял…
В темноте формулы казались чудовищными иероглифами, как знаменитый гусь по-пекински, раздутый до размеров шара соломинкой, вставленной в его зад.
Ну, да — есть такое знаменитое блюдо в Пекине: берут гуся, надувают его через задницу, а потом — через нее же — вытаскивают из него все кости и запихивают внутрь разные вкусности…
А потом — режут ломтями, как вульгарную докторскую колбасу…
— Я не настолько продвинут… — честно сказал я. — Чтобы понимать значение формул, тем более — почти полностью скрытых от меня темнотой…
— — Тогда ты можешь выйти в коридор…- посоветовал друг. — Там есть свет…
Я не хотел идти на свет — о чем и заявил сразу же своему другу…
Свет ломает восприятие «Шартреза», а заодно и понимание формул.
Друг и тут согласился.
— Проблема Хаоса… — сказал мой друг. — Это не его проблема. А проблема нас, людей…
— Понятное дело… — согласился я. — Только у людей есть проблемы, и то — которые они сами себе выдумывают… А у Хаоса проблем нет и не может быть, ибо он — не человек…
— Я не о тех проблемах… Я о проблемах людей с описанием Хаоса… — уточнил друг.
— А… Так я о томи говорил — и у людей, и от людей — в мире сплошные проблемы…
— Ну, примерно, так… Но ты пойми — мы всегда считали, что любое явление можно описать математически…
— Правда? — искренне удивился я… — Даже запах жасмина, Например?
— Конечно… Запах — состоит из жестких параметров, цветов жасмина — тоже, умножаем все это на количество цветков — и описываем запах…
— Но это будет формула… А формулы — не пахнут…
— Формуле и не надо пахнуть: она выявляет суть явления и описывает его — для того, чтобы его можно было повторить…
Ну, это как рецепт борща или жаркого: столько соли, столько лаврового листа, столько — картошки…
— Ладно… — легко согласился я… — НО уже давно ясно, что рецепты мертвы… Можно дотошно следовать инструкции, до мелочей и граммов… Но — кто в том рецепте обозначил температуру газовой горелки, время, страну, влажность воздуха, сам этот воздух и время суток, когда нужно готовить данное блюдо?
— О… — сказал мой друг…. — А ты еще говорил, что ничего не понимаешь в Броуновском движении…

15
Получив письмо от своего бывшего подопечного, Кун Винант залег в гамак и качался в нем трое суток…
«Дорогой учитель!»… — вспоминал он выдержки из письма. — «Живу я теперь в гостинице «Европейской», где меня бесплатно оставляют на ночь. Зато в баре выпивки в долг не дают…»
«…Служу арапом, но не нахожу в этом счастья, поскольку двор находится в упадке и я, в своей должности, не нахожу нужного мне самовыражения в общегосударственных масштабах…»
«… Боюсь, что ничего хорошего теперь тут не будет, а будет все хуже и хуже, пока не настанет Великая Революция, от которой уже станет настолько всем хуже, что хуже уже и некуда…»
«… Желаю вам всего самого хорошего, учитель. И будьте довольны тем, что имеете…»

— Интересно… — думал Кун, покачиваясь в гамаке. — Особенно, насчет этой самой революции интересно…

И он слез с гамака и пошел на прием к знаменитому на острове колдуну У-Шину, с которым любил в сезон дождей вести долгие беседы о мироздании и смысле жизни.
Он зашел к колдуну в хижину и увидел того, раскидывающего перед собой стебли тысячелистника.
— Чего пришел? — спросил тот хмуро. — Вроде бы, сезон доджей еще не наступил…
— Да… — согласился Кун, опускаясь на колченогую табуретку. — Но вот, дело одно есть… Внеочередное… До дождей ждать не могу…
— Я знал, что ты придешь… — сказал У-Шин, пристально глядя на стебли тысячелистника. — И могу даже ответить на вопрос, который ты мне хотел задать. Да, Революция в России обязательно будет не позже 1917 года…
Ты это же хотел узнать?
— Ну… — замялся Кун. — Вообще, я хотел узнать, когда ты мне отдашь те 150 флоринов, которые взял в долг два года назад на якобы священные церемонии… Церемоний — не было, денег — нет…
— Это все суета… — ответил колдун.
— И то верно — революция намного интереснее, — согласился Губернатор. — Значит, она будет, по -твоему?
— Будет. Но не по-моему, а — сама по себе…
— Хорошо, сама по себе… Но откуда ты это знаешь?
— Ты когда-нибудь занимался садоводством? — вдруг спросил колдун.
Кун честно задумался…
Ну, если не считать тех кустов конопли, что росли у него на дворцовой клумбе, и которые он изредка поливал дождевой водой из жестяной лейки — то получалось, что и нет, не занимался…
А если, все же, считать?
— Небольшой опыт у меня в этой области имеется… — сказал после небольшой паузы он.
— Значит, ты видел. Как растения произрастают — от невидимого глазу семечка в земле до внушительного по размеру дерева, цветка или куста…
— Куста, в моем случае… Да, видел — и не только, даже пытался ускорить процесс роста своих кустов.
— Значит, ты видел, что растения растут следуя не только силе роста, которая зовется Дэ, и не только соблюдая закон самого произрастания, которое часто называется Дао…
Положи доску на росток — и он станет кривым, посади его в тень — будет чахлым, обрезай ветви каждый день — примет ту форму, к которой ты стремишься.
— Я ничего у своих кустов не обрезал никогда… — заверил колдуна Кун. — Ну, до поры, до времени…
— Я не о том… Я к тому, что истинный садовод может видеть даже в малом ростке его конечную форму…
— Ту, которую он будет иметь через какое-то время?
— Со временем ничего не меняется — ибо времени нет… Скорее, знающий видит в каждой вещи то содержание, которое в ней было, есть и будет всегда…
Знающий суть вещей — видит форму вещи в каждый миг ее существования, до его, и после… Понимаешь?
Кун задумался…
— Думаю, что понимаю. Это как в геометрии, когда ты по формуле строишь график в декартовой системе координат… Ну, синусоиду, скажем…
Формула — это суть, идея, закон — а график, уже есть наглядное отражение этой сути для непонятливых…
— Ну, да… — согласился У-Шин… — Так вот, знать суть вещей — это видеть мир, как одно большое растение…
— Да, — искренне восхитился Губернатор, представив всю Вселенную в виде одного огромного куста с острыми листиками и душным благоуханием. — Такое вот увидеть — и ничего другого не надо…
— А потому, знающий суть одной вещи — знает суть всех вещей, и — как он может видеть направление роста куста, так и направление роста — отдельного человека или государства.
Будет, будет в России революция…, — с уверенностью, но без энтузиазма, собирая в пучок стебли тысячелистника, сказал У-Шин…

16
Как гласили островные предания, У-Шин происходил из древнего китайского рода.
Его предок — У-Шин-А — был человеком довольно взбалмошным и экстравагантным…
Профессии у него определенной не было — то есть, было столько, что и не сосчитать, а когда чего-то не сосчитать, то проще всего считать, что его и вовсе нет.
Впрочем, У-Шин-А был даосом — но это, конечно же, не профессия…
Вообще, о нем рассказывали массу историй.

…Говорят, однажды он подошел к городу, из которого ему навстречу — в знак уважения — вышел правитель в окружении знати.
— Добро пожаловать! — вежливо сказал правитель.
У-Шин-А не ответил — босой, он шел мелкими шажками в сторону городских ворот, а на голове у него стояли его ботинки…
— А почему у Вас ботинки на голове? — спросил любопытный правитель…
— А потому, что так долго несли меня на себе — что теперь пришла моя очередь и я тоже могу их немного на себе поносить… — ответил даос.
— А… — сказал правитель. — А…
Он был человеком неглупым и понимал, что с даосами говорить — сложно: что ни скажи — все окажется не так, а потому он и решил ваньку валять и тянуть так: «А… А…»
Но и это ему не помогло: У-Шин-А поменял направление и пошел в сторону от города.
— Вы уходите? — догадался находчивый правитель. — Но почему?
— Если в этом городе правитель такой дурак — то что же можно сказать о его обитателях? Нет, мне здесь делать нечего! — отчеканил даос и скрылся в близлежащих горах, где сразу же нашел себе удобную трехкомнатную пещерку с джакузи, сигнализацией от воров и окнами с видом на Джамалунгму…
И там он промедитировал 7 лет, пустыми глазами глядя в совершенно невыразительную стену, однако если у него чего спрашивали — отвечал тут же, как телеграфное агентство «Рейтер».
Вскоре. У местных крестьян вошло в привычку — влезать на гору под вечер, заходить в пещеру и просить великого отшельника рассказать о новостях огромного, чужого, но очень им интересного мира.
— Время… — говорили крестьяне, бросая мотыги и готовя альпинистские принадлежности для восхождения к пещере.
— Время зовет…
Так эти сеансы последних новостей и стали называться: «Программа «Время», и оно появилось за много веков до аналогичной телепрограммы с таким же названием…

…Отсидев 7 лет в пещере, У-Шин-А открыл глаза, собрал свой нехитрый скарб и спустился с горы.
— Последних новостей сегодня не будет… — сказал он крестьянам, обступившим его. — Пока я медитировал — я летать научился. Хотя и считается, что летать — можно, но не хорошо, однако я летать могу не просто хорошо, но — отлично. Всем — даоский привет, я полетел дальше — хочу поглядеть мир.
Он торжественно взмыл в воздух — и растворился в облаках…
Крестьяне не сильно грустили — взяли свои мотыги, и пошли дальше рыхлить землю, сонно переговариваясь между собой:
И чего они ровно по 7 лет в пещере сидят?
— Точно, тот, что до него был — тоже ровно 7 лет нам новости рассказывал, пока не улетел…
— Наверное. Магическое число это самое — 7.
— Во… А ты не хочешь посидеть 7 лет в пещере и потом полететь?
Ну, эка невидаль — летать. Я и так летать умею — только вот кто, пока я летать буду, мотыгой махать станет?
— И то верно…

А У-Шин-А летел себе, летел… Кое-где на окраине города приземлялся, с фокусами выступал, деньги зарабатывал — и летел себе дальше…
Так бы дальше и летел — но незадача вышла: пролетая над Москвой сбили его стрелой: думали, что лебедь…
Упал даос на межу — и лежит, кровью истекает.
Хорошо, шла мимо боярыня одна — хоть и в летах уже, но очень любопытная. Увидела она мужчину бородатого, перекрестилась с радостью и приказала слугам отнести того к себе домой…
Чего лишнего говорить не будем, но прожил даос с боярыней долго — пока она не померла, хотя и венчаться категорически отказывался — дескать, вера не та, и вообще — не хочет он себя сковывать узами брака.
Однако, мягко спал, сладко пил и ел — и даже познакомился со многими весьма влиятельными боярами той дремучей эпохи.
А как боярыня умерла — вызвал его один важный боярин и говорит:
— Сам понимаешь — жил ты со своей невенчанным, а потому все наследство идет не тебе, а в казну. Так что, брат, гол ты теперь как сокол — и лишь один у тебя выход есть — идти на государеву службу …
— А в каком качестве?
— В качестве Торгового представителя Великой нашей Российской империи!
— Так я… — смутился бывший даос — ибо от сытной жизни и бобровых шуб и летать он разучился, и к медитациям стал ленив. — Так я не очень знаю, что это такое… И вообще — что. Так уж обязательно мне работать?
— Обязательно! — отрубил боярин. — У нас новый дворцовый указ: « Кто не работает — тот не ест!» У тебя два варианта: либо йогой заняться и есть перестать, либо — принять мое предложение и поступить на государеву службу.
— Ладно… Поступаю… — нехотя выдавил из себя У-Шин-А… — А чего делать-то надо, может объясните?
— Ничего! — ответил с нехорошей улыбкой боярин. — Ты поедешь торгпредом на Новую Гвинею, и будешь там получать от казны 2 рубля жалованья в год. Вот и вся твоя должность…
— А торговлю вести надо?
— Откуда там торговля? Чем с ними торговать? Мы им малахит — они нам бананы? Окстись! И им малахит до лампочки, и до нас бананы не доедут — их матросы по пути сожрут. Нет, брат — тут дело политической важности? Ты должен быть на Новой Гвинее этой. Как бельмо на глазу… Понимаешь? Что бы, если кто спросит о величии России — а мы тут же в ответ: «Подумаешь? У нас торгпреды есть даже на острове Новая Гвинея! Мы по всему миру свои щупальца раскинули!» Понял!
— Понял… — совсем опечалился бывший даос. — А чего с жалованьем? Даже на приличный кафтан не хватит, не говоря о пропитании. — А там одежда и вообще не нужна — либо голые ходят, либо из банановых листьев повязки делают. А еда там повсюду: и бананы, и термиты. И дождевые черви: просто — шведский стол, а не остров.
Три дня спустя Чрезвычайный и Полномочный торгпред Великой России У-Шин-А отбыл на остров Новая Гвинея — и больше о нем в России и не слышали…
Впрочем. И интересовались его судьбой не слишком…

17
— Да… — сказал, вдруг отрывая глаза, Кун и видя себя сидящим на циновке с затухшим косяком в руке. — Я все понял…
— Все? — удивился У-Шин.
— Фигурально говоря… А так, вне фигуральности я понял, что мне срочно надо ехать в Россию.
— Зачем?
— Этого я не знаю и даже думать не хочу — мне уже заранее тошно от мыслей о переезде… В Москву, в Москву…
— А что? — Вдруг оживился У-Шин, вставая с циновки. — Говорят, мой предок тоже был российских кровей, хотя и китаец. Знаешь. Что? Да, гори она. Эта Новая Гвинея в виде острова — синим пламенем! Да! А мы с тобой в Россию поедем- точнее, полетим.
— На чем это? — поинтересовался Кун, перед глазами которого в данный момент летали какие-то микробы в виде стаи антилоп. — На них — далеко не улетишь…
— На мне полетим! — Отрубил У-Шин, вытаскивая из-под циновки смятые, серые от пыли, но вполне еще годные, по всей видимости, крылья… — Это мне от предка осталось — так что, будет оказия проверить ценность этого наследства.
Наследство не подвело — через час после начала сборов, Кун сел на У-Шина, оба взяли в руки чемоданы и — взмыли в небо: только их и видели…

18
Но — нас слегка занесло в прошлое, что — хоть и полезно, но не всегда — плодотворно.
Вообще, я начинал говорить об участниках той дорожной аварии, что произошла в Москве, в последний январский день 1956 года. Думаю, самое время вернуться именно к ней.

На машине, что почти всмятку расшиблась, ехал Куний Винтов, человек в московских кругах известный, как подающий надежды кинорежиссер…
Да… Если фамилия у него была нормальна, то от имени своего он страдал с самого детства.
Видя его, Куния, недовольство, его отец — старый рабочий-виртуоз — тоже Куний — объяснял после пары стаканов зеленого ликера «Шартрез», который только он и пил, отчего, отзываясь о водке презрительно, как о «зеленом змие», что имя Куний дано им своему отпрыску не без веских на то оснований.
Конечно, Куний-младший пытался верить отцу, однако видел в даче ему этого имени только одно основание — загубить жизнь малолетнего отпрыска рода в самом ее начале…
— Нет… — мотал нетрезвой головой его отец. — Все не так, сынок. Имя тебе дано для того, чтобы ты не забывал свои голландские корни…
И, крутя бокал с Шартрезом в тонких, но мазолистых пальцах, отец рассказывал Кунию-младшему о делах давно минувших дней… Настолько давно минувших — что в них уже как-то, если честно, и не верилось…

Куний был парень по сути хороший, беззлобный, просто не хватало у него чувства юмора понять, что кино — это такая же работа, как и всякая иная: с авралами, провалами и редкими прогрессивками…
Во ВГИК, на режиссерский факультет, он попал по разнарядке — и не по одной, а сразу по нескольким: и как член КПСС, и как рабочий — по происхождению, и как отслуживший в армии сержант — отличник боевой и политической подготовки.
Хотя, конечно, в стране много было и рабочих, и сержантов — но по разнарядке взяли именно Куния.
Почему?
Ну, пригласили его в Бабушкинский райком партии, там с ним провели беседу двое в штатском: очень вежливые такие, но с очень угрюмыми глазами.
— Куний… — сказали они. — Мы слышали, что ты парень — хороший, а потому и предлагаем тебе пойти учиться на кинорежиссера: не хватает в кино идейности, а также верных людей, которые способны доносить нам на ее отсутствие.
Потом из разговора выяснилось, что партия доверяет ему, Кунию Винтову, человеку из народа, выучиться на кинорежиссера — параллельно докладывая обо всех сомнительных мыслях, высказываниях и связях его однокурсников.
— Это — твой долг!, — сказали ему и даже не потребовали согласия: просто дали подписать бумажку, в которой значилось что он, Игорь Куний Винтов, с этого дня становится штатным осведомителем МГБ под рабочим псевдонимом «Брат-11»…
Поступив во ВГИК, Куний преобразился: в выписанном со склада КГБ коверкотовом костюме начал он осваивать премудрости режиссерского ремесла, сразу же усвоив формулу, принадлежащую одному из современных ему киноклассиков: «Путь на экран — лежит через диван.. «
Впрочем, при своей половой занятости и частых отвлечениях на нее, Куний писал доклады чекистскому начальству подробные, обличающие и убедительные — хотя, и не без грамматических ошибок…

Богемная жизнь была поначалу в диковинку, но потом — превратилась в обыденность, и уже не только со студентами вел Куний дружбу — но с разными мосфильмовскими теневыми знаменитостями, снабжавших народных артистов — иностранными сигаретами, а народных артисток — иностранными же духами…
Впрочем, его чекистское начальство смотрело на такие связи благосклонно — оно понимало, что люди, нарушающие уголовный кодекс в корыстных целях, могут со временем стать прекрасными осведомителями.
И — надо сказать — начальство в этом совершенно не заблуждалось…

Куний — как ему казалось — поднимался по лестнице небоскреба, где на крыше его ждал накрытый стол с шампанским, всесоюзной славой и прочей приятной атрибутикой. …
Сначала он шел медленно, завоевывая и обживая каждую ступеньку, потом навострился — и начал перешагивать их сразу по две, а потом — побежал вверх — точно паря над этими ступеньками, как над недостойными внимания — останавливаясь исключительно на лестничных площадках.
И не то, чтобы на них отдохнуть — скорее, чтобы с ними и со своим новым положением на них — освоиться…
И вот, стоя на очередной такой жизненной лестничной ступеньке, Куний понял, что по лестнице бежать долго — и лучше всего для скорости использовать лифт. Ну, не совсем лифт — а автомобиль…
Машина должна была стать той заключительной деталью его имиджа, который был необходим для звездной карьеры. Ну, едет он на своем авто — а на дороге, скажем, молодой — но подающий надежды актер Сергей Бондарчук голосует… Куний останавливается и говорит:
— Привет. Сережа Тебе куда?
Тот переминается с ноги на ногу и говорит:
— Да, мне надо в гостиницу «Украину» к моему учителю Сергею Аполинарьевичу Герасимову… Подбросишь?
— С огромным удовольствием! — широко и радостно улыбается Куний, открывая дверь новенькой…
«Волги»?
Ну, нет — об этом и мечтать глупо. «Победы»…
Точно, «Победы»…
Ну, а пока они с Сережей будут ехать до «Украины», они познакомятся, перейдут на дружескую ногу и тот предложит:
— Слушай, а не пойти ли нам вместе к Герасимову? Он всегда рад познакомиться с молодыми талантами…
— Да мы знакомы… — небрежно скажет Куний, — Я же на режиссерском факультете ВГИКа учусь, на четвертом курсе — а он у нас завкафедрой, не раз уже меня в курсовых постановках видел и даже хвалил…
— Так тем более — пойдем! — обрадуется Бондарчук…
А Герасимов встретит их в шелковом халате, накинутом на плечи поверх смокинга, угостит французским коньяком и долго, поглаживая свой лысый череп, будут расспрашивать Куния о его жизни — как тот родился в рабочей семье, как ходил в обычную школу, Как служил в армии и дослужился до звания сержанта…
— Так о вашей жизни кино снимать надо … — скажет задумчиво мэтр. — Правда, Тамарочка?
И Т. Макарова, которая незаметно в комнату вошла во время разговора, да так и осталась, заслушавшись интересной историей — вдруг отойдет от стены, у которой стояла все это время, теребя в холеных руках кружевной платок, и скажет:
— Да, Сережа! Я уже вижу этот фильм, где я буду играть роль матери героя, простую журналистку, а ты — роль его отца, неудачливого доктора физико-математических наук…
— А кто режиссером будет? — осторожно поинтересуется Винтов.
— Вообще, обычно я сам ставлю фильмы, в которых играю… Но в данном случае отступлю от правила и сделаю исключение — режиссером будете вы, Куний!

… Обычно на этом мечта обрывалась, оставив легкую тошноту под ложечкой, как бывает время затяжного прыжка с парашютом…

Надо, надо было достать машину — иначе ведь, без нее никак было не попасть на квартиру к знаменитому Герасимову, а потому Винтов и напряг все свои силы, связи, и…
Нет, конечно, машину он купить не мог — но вот нашел одного знакомого с машиной, который согласился на то, чтобы Куний — в свободное от учебы время — был его личным шофером.
Бесплатно — зато с правом брать после занятий в институте машину из гаража, который находился в Останкино и туда же ставить ее после того, как они совершат все нужные поездки по Москве и ближнему Подмосковью.

…Понятно, что пути в гараж могут быть разными.
Можно просто проехать по кратчайшему маршруту, а можно и покружить по московским улицам, припарковав машину у Дома Кино, постоять рядом с ней, вальяжно облокотившись на капот, и всем своим видом показывая усталость от роскошной жизни и презрения к ней…
Да и сгонять к гостинице «Украина», где жил Герасимов, по не обремененным автомобильным движением улицам, тоже было почти минутным делом.
Или к Большому театру, к служебному ходу подъехать, и постоять там в то время, когда балерины оттуда выходят после спектакля…
Ну, не Уланова, конечно — а так, молоденькие и симпатичные балерины. И — познакомиться с такой, подвести ее на машине, и потом, покрыв поцелуями ее лебединую шею думать о сладости бытия в огнях такого большого и хорошо электрифицированного города, как Москва…
Да и вообще — маршрутов до гаража могут быть сотни: главное их выбирать по принципу: «Дальше от гаража едешь — позже будешь, но подольше машиной и попользуешься.. «
Впрочем, это все было в планах — но сегодня, в первый день своей замечательной бесплатной работы, Винтов отвез своего хозяина в ресторан «Прага» и, будучи отпущенным, решил, что сразу перебарщивать не надо, а потому ему лучше ехать в гараж…
Ну, он сразу сейчас и поедет — вот только завернет по пути в общагу ВГИКа — которая и на самом деле по пути, покрасуется там с машиной полчасика, а потом и поедет…
Конечно, у общаги будет столпотворение… Это ясно.
Народ сбежится, будет спрашивать — откуда и как?
А он будет, лениво растягивая слова, отвечать ничего не значащими фразами и томно улыбаться…
И тут — из общаги выйдет сам Герасимов, накинув каракулевую папаху на свой гладкий череп, и скажет:
— Я тут к студентке своей заходил — мы над ее ролью думали. Но мне уже домой пора, а водитель как раз уехал к больной тете отпросился… Может, вы меня, молодой человек, до метро довезете? Правда, я в нем никогда не был, кроме как на торжественных открытиях новых станций, а потому и не знаю — у нас в метро проезд платный или нет?
— Сергей Аполинарьевич… — шаркнет ножкой Куний. — Ну, что вы такое говорите? Какое метро? Я вас до самого дома довезу, будьте любезны!
— Это вы любезны, юноша! — скажет Герасимов, и сядет в машину, деловито подгибая колени, но не сгибая головы… — Вы знаете, где я живу?

… Потом они будут ехать по ночной Москве, и он, Винтов, расскажет знаменитому режиссеру о своей бурной, хоть и молодой, жизни…
— Так о вашей жизни кино снимать надо … — скажет задумчиво мэтр. — Правда, Тамарочка?
И Т. Макарова, которая во время разговора, непонятно каким образом оказавшаяся в машине, вздохнет и скажет, теребя в холеных руках кружевной платок:
— Да, Сережа! Я уже вижу этот фильм, где буду играть роль матери героя, простую журналистку, а ты — роль его отца, неудачливого доктора физико-математических наук…
— Очень хорошо… А режиссером фильма будет товарищ Винтов — думаю, что после этого ему сразу дадут звание Народного артиста СССР…
— Сразу — не дадут… — вдруг отрубит Макарова. — И даже заслуженного не дадут! Не хватало еще всякой швали подзаборной звания давать!
— Я не шваль! — обидится Куний. — Ишь ты, а? А еще говорят о единстве искусства с народом. Я вот — народ, а меня швалью называете? Да сами вы швали после этого! И вообще, раз так — выметайтесь из моей машины и чешите пешком!
— А ты затормози… — скажет ехидно Макарова. — А то мы на ходу вылезти не можем…

— Да! Тормози! — вдруг заорал Герасимов, вертя во все стороны своим лысым черепом. — Тормози! Тормози-и-и!

… Потом уже, анализируя задним умом произошедшее, Куний Винтов сетовал на классика советского кино, который ровно на две секунды опоздал со своим криком-приказом…
И не так уж и важно, что Герасимов с Макаровой были в воображении, а авария произошла в реальном мире.
Но если бы хоть на пару секунд ранее приказал ему мэтр затормозить — авария, конечно, все равно произошла бы, однако — с менее тяжелыми для машины и для него, Куния, последствиями…
Впрочем, если бы Герасимов не заполнил бы со своей женой Макаровой все его воображение, может и вообще бы аварии не произошло, ибо внимание Куния было бы занято дорогой, а не разборами с титанами советского кино…

19
Не зря некогда Кун Винант изучал географию: У-Шин крыльями махать мог, а вот с ориентацией у него было все намного хуже, чем у простых пернатых птиц: он даже путал право и лево, не говоря уже о Юге и Севере…
Вообще, если на чистоту говорить, Кун во время перелета уже и несколько передумал даже лететь в Россию — гордость ему не давала признаться в этом, хотя почему-то весь перелет он шептал беззвучно-открытым ртом?
— В Финляндию… В Финляндию…
Потом уже он думал, что они промахнутся — и вместо Питера попадут в Хельсинки, но злая судьба сыграла две злые шутки: Кун и У-Шин приземлились-таки на Дворцовой площади, прямо на триумфальную колонну — с которой их через 3 дня достали альпинисты-добровольцы..
— Смелые ребята! — сказал какой-то матрос, подойдя к ним — когда они стояли на брусчатке и медленно покачивались на истонченных ногах. — Наши, революционные! Вас как звать?
— У-Шин…
— Винант…
— Сразу видно, что латыши! — одобрил матрос.
— Во! — сказал он, обращаясь к толпе пьяных матросов, которые ради исторического эксперимента с гиканьями и улюлюканьями расстреливали в это время выпускников Пажеского корпуса за 1916 год, собранного — якобы — для проверки подлинности дипломов. — Вы видели, а? Революционный дух может даже на колону залезть помочь — о чем я вам тут на политбеседах, и талдычу. А вы? Ну, кончайте уже эту мелочь пузатую — и проводите товарищей к ихним товарищам, латышским стрелкам!

Так У-Шин и Виант стали Латышскими стрелками — верными стражами и хранителями Революции.
— Из огня, да в полымя… — мрачно сказал Кун, когда его и У-Шина вели матросы под конвоем в их — якобы родное — армейское подразделение.
— Что? — спросил У-Шин: русского языка он тогда еще не знал…
— Так, ерунда… — ответил Кун по-голландски. — Ты дыши глубже — но ртом, не носом: чтобы только запаха крови не чуять…

20
Иисус Миклухо служил арапом до Февральской революции.
До — это значит, что недели за три до нее, он подал прошение об отставке.
— Почему? — спросил его Николай, нервно крутя длинную тонкую сигару в восковых пальцах. — Что еще случилось, кроме наших поражений на полях сражений, Первой — но далеко не в последней — мировой войне? Которая — отметим — всегда живет во мне?
— Ваше величество стихами говорит… — захлопала себя веером по длинной шее одна из фрейлин.
— Да… — сник царь… — Говорю стихами, а правлю — дураками.… То есть, я не о том — ты вот ответь: почему прошение об отставке в такой напряженный исторический момент решил написать?
— Так, Ваше величество… — присел в реверансе Миклухо. — Это у нас теперь у всех такая мода — погодите, и вам ее не миновать… Революция будет — это, как пить дать. А одна беда не ходит… Сначала февральская, потом и октябрьская… Главное, хоть она и в октябре будет — но праздновать ее станут в ноябре, что тоже интересно…
— Цыть! — затрясся Государь. — Григория приведите ко мне — он меня спасет…
— Распутина убили уже… — напомнил почтительно Миклухо. — Ваши же, из князей: особо Юсупов усердствовал…
— Да… — согласился Царь. — Народ пошел оголтелый и агрессивный, вот что я тебе скажу, друг мой, бывший арап…
И — с трудом сдержав слезу, прошение об отставке подписал…
— Ну, а чего теперь делать будешь, горемычный? — вдруг, по-бабьи подперев холеную щеку рукой, спросил он. — Как на хлеб насущный заработаешь?
— Пока не думал… — честно ответил Миклухо. — Но убежден — без работы не останусь, ибо арап — это не только должность моя была, но — и жизненное призвание…

… Все так и вышло, как полагал Миклухо…
До революции он работал в цирке — появлялся в роли живого Дьявола: ну, рога на голове, калоши на ногах 50 размера — народу очень нравилось
Правда, после революции народ в цирк престал ходить — не до того, и Миклухо вынужден был податься в грузчики на железную дорогу.
Там хоть денег и не платили, но всегда можно было из вагона что-то украсть и продажей этого «чего-то» хоть и голодно, но прокормиться…
А потом уже, зимой 17-го, брел он однажды по центру Питера — голодный, холодный — и даже ограбленный матросней до последней нитки: правда, трусы ему оставили, хотя все остальное и сняли.
Идет он в трусах, шатается — и вдруг перед ним возникает златокудрый ангел.
Ну, если приглядеться — ангел довольно потасканный, а уж пьяный — просто в стельку. Но что златокудрый — не отказать, есть такое…
— О… — сказал ангел. — Черный человек!
— Арап я… — уточнил, трясясь в ознобе от холода, почти голый Миклухо. — Оттого и черный. Но как человек я — светел, и достоин всяческого уважения..
— Черный… — не слушая его, повторил ангел. — Черный, как смоль… Черный человек!
— Воля ваша, барин… — ответил Миклухо: он знал, что сильно-пьяным лучше поддакивать, а не то они могут начать драться. — Ваша воля…
— Ты должен служить в ВЧК… — прохрипел ангел.
— Почему это я должен?
— Да, потому что там и служат черные человеки! — сказал ангел, дернул себя за кудри и пошел неверной походкой куда-то, держа в руке веревку, и повторяя:
«Черный человек на грудь мою садится… Черный человек…» Тут рифма — лИца, или какая другая? Не суть… Черный человек… Реквием. Моцарт…

И Миклухо пошел в ВЧК — последовал совету.
Его взяли сразу и без особых вопросов..
То есть, вопросы были…
Два.
— Старушек через дорогу, когда пионером был, переводил?
— Да!
— Было желание их под машину бросить?
— Было…
— Идите в дежурную часть и получайте служебное удостоверение…
И Иисус Миклухо начал служить следователем Питерского ВЧК.
И такие, впрочем, бывают коллизии в жизни — на то она и жизнь…

21
Иван Ушин ехал на новенькой «Волге».
Сегодня он побывал на внеочередном заседании своей ложи, и был возбужден услышанным более обычного…

Несмотря на то, что время травли космополитов уже прошло, однако Иван, как истинно-русский патриот, всю свою жизнь — то есть, и до травли, и после — сердцем кипел и кровью харкал от такой несправедливости…
Ведь инородцы норовили оскорбить все святыни, которых было и так не слишком много, но все же — были:: понятие слова «Родина», отечественно женское нижнее белье с начесом и идея о том, что русский народ — это одна большая жертва жидо-масонского заговора.
Вообще, раньше он ничего такого об этом жидо-масонском заговоре и не знал: то есть, о жидах — всегда знал, куда от них деться? А вот о масонах и слыхом не слыхивал — кто такие? Откуда? Но, и не зная об их существовании, презрение к ним имел — они явно, уже даже и по названию, совсем не исконного нашего российского корня были, значит, тоже — иноверцы и космополиты…

Года два назад. Когда Иван уже работал вторым секретарем Пролетарского райкома КПСС — вызвал его к себе в кабинет первый секретарь — товарищ Петерс, родной внук знаменитого чекиста Петерса.
— Ну что, Иван? — спросил его т. Петерс, жестом указывая на стул. — Идем к победе коммунизма?
— Идем… — одышливо вздыхая, ответил Иван. — Надо идти — и идем: куда ж деваться, если партия приказала? А то ведь: шаг вправо, шаг влево — считается побег…
— Это хорошо, что ты все верно понимаешь… — благосклонно осклабился т. Петерс. — А вот скажи Иван, кто нам мешает дойти до коммунизма?

Иван на секунду задумался, перебирая в памяти всех, кто мешает, и выпалил:
— Наш советский народ и мешает, подлец — не хочет он туда идти, хоть ты тресни: руками и ногами упирается…
— Верно… — не стал спорить т. Петерс. — А теперь вот ты диалектически осмысли и скажи — разве народ может сам чего-то хотеть или не хотеть?
— Ну, если диалектически… — напрягся Иван. — То, вроде ничего сам народ ничего и не может — это мы за него все решаем…
— Вот! Мы решаем, что он должен идти — а он упирается. Сам сказал… Так вот — получается, что наш народ не столько мы направляем, сколько кто-то другой.
У Ивана засосала под ложечкой.
— Диверсанты? — спросил он шепотом.
— Не просто… — тоже шепотом ответил т. Петерс. — Это, чтобы ты знал, жидо-масонский заговор мирового жидо-масонства!
— Вот оно как… — только и нашел в себе силы произнести ошарашенный Иван…. — Это… как его… Заговор… Он международного масштаба, значит… И эти… Как их?
— Тихо… — сказал, оборачиваясь по сторонам, т. Петерс. — Иван, я тебе секретный циркуляр ЦК сейчас пересказываю — так что, не перебивай, а слушай внимательно.
Наше ЦК так решило вопрос: создать в КПСС — согласно духу времени и международной обстановке — нежидово-массонскую ложу с исполнением всех правил конспирации…
— А какие они, эти правила?
— Никому не говорить, что такая ложа существует, даже под пытками!
— Понятно…
— Вот! Правила приема ложи таковы: принимаются в нее все освобожденные партийные работники среднего возраста, члены КПСС с минимальным десятилетним стажем и законченным высшим образованием…
— Я — записываюсь…! — гордо сказал Иван.
— Да, ты уже записан — у нас запись идет без согласия, но по решению сверху. Так что, поздравляю тебя с вступлением в нежидовско-масонскую ложу! Будешь у нас вторым секретарем ложи Пролетарского района — в среду, у меня в кабинете, первое собрание — приходи вечером, в 20-00, не опаздывай!

Так началась жизнь Ивана в подполье — она была намного интересней и насыщенней, чем каждодневная его партийная работа.
На первое заседание т. Петерс — антимагистр ложи — пригласил какого-то странно-одетого старика, который к тому же, с трудом говорил по-русски.
— Врага надо знать в лицо! — сказал т. Петерс. — И не только в лицо — но и знать всю его вражескую идеологию. Вот, познакомьтесь — это Моисей Израилевич Коган, жидо-масон с пятидесятилетним стажем. Присаживайтесь, т. Коган!
Старик сел на стул и посмотрел на всех собравшихся не без лукавства.
— Молодые люди, А чего вы хотели бы знать? Я, например, в партии с 17 года, и обоих Кагановичей знал, и Троцкого, да и с Лениным был на дружеской ноге — пока мне ее 1932 году не отрезали именно по этой причине…
Он поднял брючину и обнажил протез.
— О ком вам мемуары выдавать?
— Мы не о мемуарах сейчас… — сказал т. Петерс. — Мы хотим понять вражескую идеологию. А потому. т. Коган, расскажите нам чему вас в этой… синагоге учили… Ну, в семинарии…
— В иешиве… Это у вас, гоев, семинария — а у нас иешива. А чему учили — за один раз не рассказать…
— Так мы не торопимся. Да, товарищи?
— Да… — грустно и нехотя прозвучало с мест. — Не торопимся…
— Ладно… сказал т. Коган и вынул из-за пазухи огромную книгу.
— Доставайте тетрадки, русские — и пишите. Эта книга называется «Тора», или — «Библия». Да… Итак, начнем с самого начала: «Вначале было Слово. И слово было у Бога. И Словом был Бог… «
Все записали? И не делать мне тут ошибок — я потом все тетрадки самолично проверю!

«Да…» — ведя машину, вспоминал Иван с легкой грустью…
Тогда, два года тому назад, он был такой наивный…
Он не знал даже такого выражения, как «Барух Ашем» — чего уж говорить о таких важных атрибутах каждого богобоязненного человека, как талес, кипа мезуза…

/Б. А — слава Богу на иврите. Талес — ритуальная накидка-подпояска, кипа — кепка без козырька, мезуза — пришлепка на стене у входной двери, которой положено посылать воздушный поцелуй. За верность перевода автор ответственности не несет./

Изучение вражеской идеологии оказалось более чем чревато последствиями: постепенно вся ложа стала выполнять иудейские ритуалы, чтобы глубже понять суть врагов… Глубже влезли, суть — поняли, но по пониманию из глубины обратно и не полезли — остались в ней… В глубине…
И там, в глубине, даже и не почувствовали особой боли, когда себе делали групповое обрезание…
Впрочем, на миру не только смерть красна, но и обрезание — не такое болезненное, наверное…

… Сегодня ребе Коган — ну, какой он таки товарищ? Он же враг, а потому и не товарищ — а ребе.
Вот, сегодня ребе Коган рассказывал немножко о Каббале.
Нет, ну не сразу, конечно — спели и про Адоная, и другие разные революционно- жидовские песни… Ведь на партийных на съездах — тоже поют Интернационал — а после говорят…
Как сказал ребе Коган — вообще, марксизм вышел из иудаизма, как переваренная пища из желудка.
И потому — многое в нем осталось от первоначальной идеи, хотя и не в слишком питательной и вкусной форме.
Кабалистика, как оказалось, была наукой избранной и религией продвинутых.
Видимо именно поэтому, Иван ничего из рассказа ребе не понял.
Но зато чувства приобщения к тайнам и своей собственной исключительности — испытал.
Оттуда и возбуждение, и желание погладить себя по кипе, конспиративно притаившейся под шляпой, которую Иван уже давно не снимал ни днем, ни ночью…

Он припарковал машину около «Елесеевского» и, зайдя с черного хода и слегка поплутав по коридорам, вышел в сияющий золотом, хрусталем, мытым кафелем и — что главное — продуктовым изобилием цековский отдел.
Продавец его сразу узнал и дежурно улыбнулся.
— Все приготовил? — Спросил его Иван.
— Кончено… — ответил тот, доставая огромный сверток из-под прилавка.
— А проверка на кошерность была?
— Обижаете, Иван Ушинович… Вот — гляньте — тут и печать Главного московского раббанута стоит. Нешто, мы не знаем, что вы нашего, гойского, не едите?
— Ну, ладно, ладно… расслабил щеки Иван. — Это ж я так, для проформы поинтересовался — а так, я тебе верю, что не дашь ты мне в грех впасть в виде некошерной пищи. Да и сам ты — советую — не ешь никогда козленка, сваренного в молоке матери его…
— Не буду! — вытянулся по стойке смирно, продавец. — Да и какие такие мои доходы, чтобы козленка есть — тем более, в молоке. Вы, чай, и не знаете, сколько козье молоко нынче стоит…

Не без труда дотащив объемистый сверток до машины, Иван поехал в сторону Арбата.
Он ехал, бегло глядел по сторонам, и думал про себя:
— Это ж надо, до чего жидо-массоны нашу великую страну довели? А? Даже в булочных очереди, и вот так, в простоте не пойдешь — хлеба не купишь, не говоря уже о чем другом… А уж о кашерности — тут и разговору нет: народ совсем потерял стыд и совесть, ест все, что смог урвать — а до чистоты продукта ему и дела нету… Но — ничего… Пока есть еще такие, как я — страна может еще рассчитывать на спасение! Может, рассчитывать и глупо — но все равно можно, потому что надежда, она.. Ну… Каббала вот говорит, что…

Тут — именно на мысли Ивана Ушина о Каббале — в него и врезалась «Победа», после чего он уже, в свою очередь, врезался в троллейбус…

— Да… — после двух минут припоминания и использования всех ему известных матерных выражений, подумал Иван:
— Да… Не только борьба с жидо-массонами, но и даже сами мысли о них приводят к аварии… Прав был ребе Коган, когда говорил:
— Иудей — это черная ворона в толпе белых чаек. Глядя на него, чайки понимают, что он — черен снаружи, а они — черны внутри…
Или не так говорил ребе?
Но лезть в портфель за конспектами было как-то некогда — а потому Иван Ушин вылез из машины и пошел к автобусу, из дверцы которого спрыгивал уже его водитель — т.. Миклухо.

22
Исай Миклухо был бы во всем нормальный советский человек, если бы он не страдал одной антисоветской болезней с антисоветским же названием — Амнезия…
Вообще, нашли его 11 июня 1935 года в окрестностях города Великие Луки, где он лежал в кустах у пруда и подглядывал за полуголыми девками, которые то ли купались, то ли проводили занятия в кружке «Комсомольский стриптиз», занимавшийся воспитанием молодой смены секретарш для областного и районных комитетов партии.
Впрочем, так и осталось непонятным — глядел ли он на девиц, или на озеро, или вообще куда — однако, вызвали милицию на озеро бдительные комсомолки, заподозрив лежащего в кустах незнакомого мужчину явно беспартийного происхождения именно в сладострастном подглядывании.
В греховном подглядывании — ибо, что положено Юпитеру — не положено быку, а что можно лицезреть партийному начальнику средней руки — то простому смертному видеть не по чину…
Однако милиционеры быстро смекнули, что данный гражданин просто сильно перепил накануне — а потому и лежал в кустах, ничего не видя своими остекленевшими глазами, которые голубой поволокой напоминали глаза новорожденного младенца…
Попытались поставить его на ноги — чтобы до «Воронка» довести, да куда там? Он и на ногах стоять не мог, и говорить даже не пытался: пускал слюни и издавал какие — то странные звуки вроде кошки, которой проехался по лапе самосвал…
После ночи, проведенной пьяным гражданином в вытрезвителе, ситуация не изменилась: он напрочь отказывался трезветь и оставался пребывать все в том же первозданно-пьяном виде, в котором его и нашли накануне в кустах.
— Да.. — сказал сержант Хлопко, числившийся в Органах большим интеллектуалом по поводу, хоть и не без труда, но законченной им некогда восьмилетки
— Я вот читал, что раньше люди искали эликсир вечной жизни…
— И чего? Нашли? — заинтересовался старшина Сомов, который давно уже красил седые брови чернильным карандашом — однако, девушкам все равно не нравился.
Впрочем. Когда он еще был молод и брови не красил — он и тогда девушкам не нравился, но был черноглазым усатым красавцам.
И это обстоятельство его очень, надо сказать, даже устраивало: любимым его фильмом был фильм « Свинарка и пастух», в котором он представлял себя на месте свинарки и, дойдя до апофеоза этой очень жизненно-верной картины о любви, сладко плакал и сморкался в надушенный одеколоном кружевной платочек, повторяя:
— Шарман… Шарман…
— Не нашли, конечно. И то верно… — отозвался сержант. — Откуда она может быть, эта самая вечная жизнь, если вся наша жизнь — есть борьба? Ну, если подумать: нашли этот эликсир, выпили — и теперь что остается? Бороться? Каждый день — и так без отдыха на похороны, гроб и сколько-то столетий забвения? И потом — как же нам, коммунистам. При вечной жизни свои жизни отдавать? За партию, за правительство, за товарища Сталина? Никак невозможно!
— — Да… — вздохнул старшина. — Если за товарища Сталина жизнь отдать нельзя — то это уже и не жизнь получается! Так что — плевать нам на ихний вражеский эликсир! А мы — счастливой жизнью жить станем, хоть и кратковременной — и как один умрем в борьбе за это!
— «Смело мы в бой пойдем!» — встав с табуретки и отдавая честь, продолжил сержант Хлопко. — За власть советов!…
— Вольно… — разрешил старшина. — Так к чему ты про этот эликсир-то вспомнил?
— Да я на этого парня посмотрел и подумал — если он вторые сутки такой же пьяный, как и в первые, то не иначе, он эликсир вечного пьянства изобрел… А? Вот выпил, например, литр такого эликсира — и пьяный в стельку целую неделю, скажем… Или — месяц… Или — всю жизнь…
— Отставить такие мысли! — хрипло приказал старшина и сглотнул набежавшую слюну. — Ты лучше скажи, что мы вот с этим гражданином делать будем? — и он указал холеным пальцем на сидящего в прострации человека, которого они с сержантом вытащили из приозерных кустов почти сутки назад.
— А чего с ним делать? Отвезем в дурдом!
— Нет… — вдруг решил старшина. — Отвезем его в Дом Малютки: уж больно он на младенца похож…
— Чем? — опешил сержант.
— Слюнявые пузыри нежно пускает…

23
Когда доставленного в Дом малютки гражданина раздели — для умывания — выяснилось, что на груди у него есть наколка: « Я — Миклухо И»
— Поразительно… — сказал главный врач, исследовав наколку. — И даже — непонятно…
— А чего непонятного? — удивилась видавшая виды, медсестра. — Алкаш и уголовник — вот и наколку себе такую сделал. Чтобы — вместо паспорта…
— Нет, уважаемая… — сказал главный врач, отодвигая в сторону лупу. — Дело в том, что это — не наколка, а черти что…
— Да я и гляжу, что плохо сделанная… Но они, уголовники, и писать не умеют без ошибок — не то, что наколки делать…
— Я не о том. Просто это не наколка…
— А что ж тогда?
— Ну, так сразу я затрудняюсь сказать, однако — похоже на след от молнии…
— Батюшки-светы… — только и сумела выдохнуть медсестра, давно уже привыкшая к странностям жизни — но, не вполне с ними свыкшаяся…
Таким образом, Миклухо превратился в живой экспонат — и его на этом основании повезли в Москву, где и оставили в Центральной Городской клинической больнице…
Впрочем, хоть амнезия и не прошла, однако как экспонат Миклухо интересовал все меньше и меньше, да еще и койку занимал казенную — короче, спровадили его на курсы водителей троллейбуса всем миром: парторг характеристику писал, местком — ее подписывал, комсомольцы — честно довели подопечного до общежития: короче, так и состоялась судьба молодого Маклая…
А вскоре он закончил курсы, и поступил водителем троллейбуса по маршруту № 15 в городе Москве…

24
Так получилось, что 11 сентября 1937 г., ранним утром среди других ответственных работников ВЧК-ГПУ арестовали и Куна Винанта, и У-Шина…
Было грязное такое, типично московское утро, и в доме на Набережной дворники оголтело разгребали с асфальта мокрую, ржавую листву — она так прилипала к асфальту, что иногда ее приходилось отдирать от нее скребком…
А накануне У-Шин пришел в гости к Куну — поговорить и выпить водки…
Водки они выпили, а что до разговора — то он явно не клеился: соратники по партии разучились говорить не только друг с другом, но и самими собой…
Впрочем, У-Шин не торопился — он пил водку, пил — а потом и заговорил, сверкая белками, как вечер сверкает рубиновыми звездами на кремлевских башнях…
— Милый Кун… — сказал он. — Виток нашей судьбы был хоть и случаен, но — он был, а потому будем говорить о данности, как о данности — а не как о возможном выборе одного из трех…
— Как? — не понял Кун, давно уже привыкший к хорошему пайку, личной кухарке и полной безнаказанности…
— Как?
— Ну, это я к тому, — сказал У-Шин. — Что давно уже мы служим в Органах, и пытаем там, и расстреливаем — короче, делаем важную для всего народа работу — однако напрочь забыли о том, что и сами мы смертны…
— Стоп… — нахмурился Кун. — А не ты ли мне лет 10 тому назад говорил о личном бессмертии души?
— Я…
— Ну, и? Теперь что — уже другое говоришь?
— Конечно… — кивнул У-Шин. — Тогда у нас были души — а вот теперь, после всего зла, что мы натворили — этих душ нет.… То есть, в нас нет больше бессмертных душ — остались только временные, нами же усеченные: и именно их мы завтра и потеряем…
— А почему именно завтра?
— Ну, потому, что завтра — наш черед: сам знаешь, скользящий график, народу не хватает, машины без бензина… А завтра смена выйдет на работу, и бензин есть, и даже — сверхурочные уже выписаны: так что, завтра за нами придут, Кун — готовься…
— А как готовиться?
— Не знаю… Ну, те документы, которые могут кому-то повредить или просто те, которые у тебя дома есть, пиши прощальные письма близким — они их потом прочитают, если только их не отберут во время обыска.
— Понял… — сказал Кун. — Все так и сделаю… Или, может, мне сначала застрелиться?
— Можно застрелиться, можно… — согласился У-Шин. — Но каждый свой путь должен пройти до конца — то есть, ты только подумай, что было бы, если бы Христос застрелился в ночь перед арестом, пируя с апостолами? Хреновая картина мира получилась бы…
— Это как? Я не понял?
— Ну… Пойми — мы во многом творим историю, хотя и не являемся ее творцами…Ясное дело, что нам с тобой проще сегодня удавиться — нас тогда и пытать не будут, а просто похоронят с воинскими и прочими почестями…
Но — мы же, как и все остальные люди, берем примеры — где? В истории… И мы — как это ни странно — берем всегда пример всего в одной истории — в истории Христа… Она — эта история — очень красива и логична, несмотря на кровь и стоны…
— Может, нам лучше взять пример с Лао-Цзы? — спросил Кун.
— Может, и лучше… — ответил У-Шин. — Но, к сожалению, у него как раз и нет истории — одни только притчи… А потому — мы идем по стопам того, кто жил и был — и этот факт уже почти исторически доказан… Христос, мой друг, знал что за ним придут… Он даже знал, какой именно болезненной смертью он погибнет — но он знал так же и то, что только проститутки суетятся под клиентами, а нормальные люди — доживают свои жизни в муках, но — с пониманием того, что они делают нечто важное…
— Так Христос уже сделал важное… — сказал Кун. — Ну, он уже умер в муках — а нам зачем? Давай застрелимся — и точка…
— Я не знаю, зачем… — признался У-Шин. — Но просто убежден — нам надо пройти свой крестный путь до Голгофы — даже, если она, и называется Лубянкой…
Кун оттер слезы рукавом генеральского френча…
— Я пойду… — сказал он… — Домой пойду, и буду всю ночь пить и писать письма близким…
— Ладно… — согласился У-Шин. — Только ты письма в форточку кидай — иначе их завтра конфискуют при обыске. И — знаешь?
— Не знаю…
— Вот… Ты только не волнуйся, когда будешь умирать: я сделаю так, что ты вернешься именно в эту страну и в этот город в лице своего внука… Как, идет?
— Идет… — улыбнулся Кун. — Но как ты всю эту махинацию провернуть сможешь?
— А это — уже не твоего ума дело… — ответил У-Шин. — Ты иди, давай — а то и у меня времени до утра осталось мало, а надо еще и водки выпить, и письма всем написать…

Их долго пытали. Обоих…
У Куна и ногтей не осталось, и зубов — да и ребер весьма ограничено…
Что до У-Шина, то его не довели до расстрела — он так и умер под пытками, не подписав ни на кого, кроме самого Сталина, которого он объявил сатаной…
А Куна расстреляли в 1939, летом, в подвале — он был так рад расстрелу, что улыбался и плакал, когда его вели на казнь… И еще — он лепетал что-то про Лысую гору, про Голгофу — ну, впрочем, никто его и не слушал… Все резонно полагали, что Кун перед смертью сошел с ума…

25
Когда Куний Винтов родился — сразу же, как только ему перерезали пуповину — он услышал голос:
— Это говорит Кун, твой дедушка. И я теперь — вечно буду тобой, ибо я — ты, и — наоборот…
Куний задрожал от неважных предчувствий, а медсестра, державшая его на руках сказала:
— Скользкий какой малец — наверняка он станет эпилептиком….
Душа Куния выдержала натиск деда, но только со временем: он научился оставаться собой притом, что знал, что в нем живет не только он сам, но и его дед, который тоже имеет право на жизнь…
Врачи бы назвали такое состояние шизофренией, но Куний понимал — это не шизофрения, нет, а просто деление на двоих того, что дано было, в принципе, одному: речь шла именно про жизнь…
И когда У-Шин вошел в душу своего внука — он был настолько корректен, что даже и не показал виду, что он теперь будет жить его жизнью: да, он видел, что внук растет жлобом, но он все равно таился в его душе без всяких комментариев — будто знал, что лучше наблюдать за жизнью. Чем в ней учувствовать…

26
Мой брат очень торопился на каток — а потому он и побежал через улицу Арбатская, не глядя по сторонам и не думая, что именно из-за него может произойти авария…
И авария та — произошла: столкнулись три ездящих единицы /как написал потом сержант в протоколе/: троллейбус № 15, машина «Волга» и машина «Москвич»… Потерпевшие — не пострадали…
Не пострадал и мой брат: он вырос, несколько раз неудачно женился, стал нудным, скупым и лысым — но вот… Та девочка на катке… Если бы он ее встретил — так, может, и жизнь его была бы более счастливой и светлой?
Теперь остается — только предполагать…
Это он был виноват в той аварии, что произошла в день моего рождения на Арбате — но именно о ней он никогда не вспоминал, ибо думал, что ничего такого и вовсе не было: ну, подумаешь, перебежал на красный свет?
А мне выпало жить именно с этой ношей, с этой аварией…
Да и само мое рождение — это как авария, если поглядеть пристально: много всего, да — не о том речь…
И я все думаю, что не будь аварии — ну, мой брат добежал бы до катка «Динамо», а там — девочка, им — вечная любовь на все времена, и он не станет подлецом — ибо подлецами становятся только от горя…

27
Сержант Тимошко писал прокол…
Из него получалось, что никто не виноват — а так, просто, если кто и виноват — то виноваты все, и сразу…
А так — никто и не виноват…
Но — чего не мог отметить сержант в протоколе — странность поведения обвиняемых и потерпевших: они вели себя до чрезвычайности странно…
— Кун? — спросил Ухин…
— У-Шин? — Оторопел тот.
— Братцы… — просипел Иисус… — Теперь я все вспомнил — раньше мы ж были вместе…

28
Я вот сижу и думаю: счастливый финал, это чтобы все они уехали на остров Новая Гвинея… Там и им проще, да и мне спокойнее…
Ну, что тут можно придумать?
Что Винтова отсылают, как документалиста туда — и он там остается…
Это реально? Ну, не очень — но с допущениями…
А шофера Миклухо могли премировать путевкой за хорошую работу… Могли? Могли… И он там — в поездке, в круизе по красотам мира — случайно вывалился из иллюминатора, а потом проплыл 22 км до острова своей мечты…
Может быть такое?
Нет…
Но написать — все реально…
И — последний персонаж, Ухин…
Ему надоело быть партийным жидо-масоном — он вернулся в страну своего детства, отрастил там живот и научился повышать голос на женщин: закончились в нем столичные привычки…
Увы… Ничего этого не будет — все должны остаться на своих местах и доживать свои жизни, согласно скользящему графику: то нет машин, то нет бензина, то вообще ничего нет вокруг…

Эпилог
Наверное, в абстрактном времени и в абстрактном пространстве эта история выглядел бы безумной… Идиотской…
Но мы ж не в абстракции — в конкретике…
Итак, что стало с нашими героями?
У них у всех судьбы поменялись после этой аварии…
Иван Ушин ушел в православный монастырь послушником: я не знаю, насколько это был хороший выбор, но это же — выбор?
Ушел он из своей квартиры в блатном доме ранним утром, распевая китайские народные песни — и так дошел до Оптиной Пустыни…
Было очень снежно и холодно — снежинки носились по воздуху, как пух из вспоротых подушек — и не таяли даже от прикосновений к лицам и рукам…
Принял Ивана настоятель монастыря — старый и седенький мужичок в латаных валенках…
— Чего ты ищешь, отрок? — спросил он…
— Не знаю… — честно признался Иван. — Наверное, я ничего не ищу — просто мне хочется стать старцем…
— А… — причмокнул мужичок. — Старцем? Хорошая идея, которая требует длительного исполнения…
— У меня времени много… — сказал Иван. — Так что, вы не напрягайтесь, этот…. Святой отец…
— Я не святой… — сказал настоятель… — А ты вот просто живи — и, может, старцем и станешь, если доживешь. Ну, а не доживешь — тоже хорошо, помрешь молодым: говорят, молодых Бог призывает не просто так, а — по любви… Ты ж — хочешь любви?
— Хочу… — признался Иван… — Ибо все остальное в этом мире — суета сует…

А вот И. Миклухо… Его, кстати, премировали путевкой на круиз по Океану — и он, будучи на пароходе и рассчитав все до точности — спрыгнул с парохода, и доплыл до острова своей мечты — Новой Гвинеи…

Он вернулся к себе домой — будто никогда и не уезжал оттуда: теперь он ест бананы, похудел на много кило — и вообще, становится человеком… И адрес у него теперь: остров Новая Гвинея, хижина слева — в трех шагах от океана… Да, именно такой у него адрес…

Что же до Куния Винтова — то его, конечно, выгнали из ВГИКа, и он долго выбирал, чем ему заняться: стать диссидентом, алкаголиком или активным стукочом КГБ?
Решение пришло само и внезапно — просто Куний встретил одного бомжа, который играл на старой скрипке — и ему это настолько понравилсоь: и бомж и скрипка — что он стал учиться играть и вскоре стал играть на скрипке за деньги у станции метро «Щербаковская»…
Он так хреново играл на этой хреновой скрипке — что люди платили ему деньги только для того, чтобы он заткнулся…

Но он не затыкался — он играл…
И — играет до сего дня, просто теперь его никто не видит, ибо он лет 10 как умер, но еще не знает об этом — и все стоит у метро и играет на скрипке…
Надо бы поехать и сказать ему о том факте, что вот. он помер, и теперь играть на скрипке ему незачем — но у меня нет то времени, то — денег на билет, так что яы никуда и не еду… А больше ему никто правды и не скажет — всем как-то все равно…

А вообще, за перипетиями этих всех судеб забылся один неважный момент…
Да, момент — не более…
Ну, 31 января 1956 года…
Я, все же, успел родиться в тот день…
И — даже родился…
И даже — начал жить… Не просто в мире, а в мире, который населяют У-Шины, Куны и все — очень сильно остальные… Очень сильно…

2005

Отметить: Броуновское движение

Материалы по теме:

Бегство полемиста Пригласили соседа — повесить гардину. Пришёл молодой улыбчивый Серёжа, пожужжал перфоратором.
Великая сила национализма Ещё никогда евреи не подвергались такой дискриминации, как 16 декабря в квартире Димы Головкова. Надо сразу сказать, что в этот день Дима праздновал своё 45-летие, а сам он корнями уходил туда, откуда…
Три вечные темы С самого детства меня почему-то буквально притягивали несколько тем: каторжники, сумасшедшие и самоубийцы… И все три темы, как на грех — были запретными…
Комментировать: Броуновское движение