Давно ушли семидесятые…

Давно ушли семидесятые…
Гривастые и бородатые…
Шли диссиденты прямо в шизики,
И лириков гоняли физики…
И Окуджава пел за окнами,
В которых тлели абажуры,
И модно было быть пророками,
Во имя новой конъюнктуры…

Наивные семидесятые,
Невинные, как плачь младенца…
А жизнь — зловещими раскатами
Тревожно сотрясала сердце…
Хоть все, казалось, перемелется —
Но чуда не случилось, все же…
Нас всех перемолола мельница,
На блеклые, для браги, дрожжи…

И — самогонное отечество
Накрыло потным перегаром…
И вылилось все молодечество
В одни шатанья по бульварам…
И — окончательной доводкою,
Мазком, застывшим на картине.
Пророки все запахли водкою,
Как мухи — кровью — в паутине…
А мы еще глаза таращили,
На чью-то уповая милость,
И не хотели стать пропащими,
Забыв, что все уже случилось…
Мы — мухи, на Москве распятые,
Висим — не пожинаем лавры…
Ушли навек семидесятые,
Как мамонты и бронтозавры…

Да… Это время не забуду я,
Но — не хотел бы в нем остаться…
Согласен я с великим Буддою —
По смерти — нам перерождаться…
А эта жизнь — прошла заплатами,
Ну, или листьями капустными…
Я зацепил семидесятые,
А после них — восьмидесятые,
И двадцать первый век почувствовал…
И что же в двадцать первом? Ратую
За то, что стало все прекрасно?
Нет… Те же здесь семидесятые,
В серебряной сусальной краске…
И значит, время не меняется,
И не разнится — как нам хочется…
В семидесятых начинается
Двухтысячное одиночество…

Материалы по теме:

Букеты из живых прохожие напоминают черепах лениво тянутся куда-то типа к морю лав-стори не страдают от повторов когда и запах как удары в пах душевные больнее ножевых
Человек стал человеком человек стал человеком ничего начало да сам с собою покумекал
Все другое Другая жизнь, другие имена, другие лица, другие сны (хоть мне давно уже ничто не снится), другая дверь, другая антресоль, другие окна, другие ветки под другим дождем иначе мокнут, другой подъезд, другой этаж, другие половицы,