Дед, жучка, внучка, холодильник

Дед, жучка, внучка, холодильник

Дед, жучка, внучка, холодильник
В Дарвиновском музее, надо признать, продуманная экспозиция. Все идет по спирали, с нижних этажей вверх, от какой-то хрени (мидий, морских звезд), до венца эволюции.
В этот момент я как раз смотрю на этот венец эволюции.

В музей мы пришли с детьми. Макс позвал, с одной стороны вроде и за компанию, а вообще, детей пофотать. Марина с Жориком и Артемом где-то отстали, Макс разглядывает волков — чучела, конечно, не настоящих волков— они грызут на бегу оленя, тоже чучело.

Я фоткал гогочущих детей, потом как-то по инерции то, что за стеклом. Но у последней витрины замер.

За стеклом кухня, вроде обыкновенной, не знаю, сколько там метров… как в хрущевке. Стол, затертая клеенка, возле стола табурет, на табурете чучело дедушки, у него на коленях чучело собачки. За спиной чучело холодильника, круглого такого, с пухлой дверкой, на ней какие-то магнитики прилеплены. Газовая плита (муляж), над ней навесной шкаф, внутри, предположительно, посуда.

Я стою и смотрю на него.

* * *
Я знал этого дедушку.

Да, да, да, я не буду заниматься ерундой, что я не понимаю что ли, это из воска они дедушку слепили, или еще из чего. Из пластилина. Хотя цель мне не понятна. Ну, сделали бы Гагарина в шлемаке космическом, или, ладно, Стаханова. Нет. За стеклом в интерьере хрущевской кухни на табурете дедушка с дохлой шавкой на коленях. Жучкой. Все этажи Дарвиновского музея, рвущиеся вверх, все спирали эволюции ведут к этому?

Да, это пластилин, воск, папье-маше на худой конец. Но это один в один дедушка, у которого я комнату снимал когда-то. Один в один. До такой степени, что меня, когда я его увидел, пробрало до последнего ноготочка на последнем пальце ноги.

Я еще подумал — а ведь я его после смерти не видел, я же не видел, как его хоронили. Мне сказали — кремация, то се. А вдруг его тупо продали на чучело. Сколько это может стоить? Продать дедушку на чучело.

* * *
Я искал квартиру… все равно… комнату. Завтра меня с прежней выставляют с вещами. Завтра мне некуда идти. Сегодня я сижу на кухне. Стол, клеенка. Дедушка. Холодильник. Собачонка шумно лакает из миски. В квартире легкий псиный запашок, с налетом старческой затхлости.

— А вот откуда мне знать, что ты не бандит? — с прищуром наклонил голову старый хрыч. Небольшие у висков бакенбарды, всклокоченные седые пакли.

«Да, ты еще крепкий старик, Розембом», — хотелось объявить ему громогласно и хлопнуть по плечу, как в мультике про… этого, который с гусями путешествовал.

Но я сидел скромно, мне нужна была комната.

— У меня есть паспорт.

— Паспорт? — он величественно скрестил руки на груди. — Ты телевизор смотришь? Сейчас такое творится! А ты — паспорт.

Я решил, что мне лучше помолчать. Лучше послушать. Дождаться, когда речь зайдет о цене, как-то договориться и завтра приехать с сумкой.

Да, так оно и было, но сначала дедушка пересказал мне содержание последних телевизионных передач.

— Наивный ты человек, — он так нараспев это произнес, продудел носом «наи-и-ив-вный ты челове-е-ек». — Вот, к примеру, если я бандит, так почему бы мне тебя не убить? А?

Крыть нечем, я вежливо киваю.

— Вот! — уконтрапунктил он весомо.

Жучка, шаркая когтями по линолеуму, поковыляла в комнату.

Взвыл холодильник.

Мы молча посидели минуту. Дед пережидал пока рев холодильника поутихнет, да и время было переходить к деньгам, но так запросто к низменному от высоких материй цены человеческой… (Да, но все-таки интересно вот если на чучело в дарвиновский дедушку сдать, это сколько денег?)

Мы договорились на полторы тысячи в месяц за комнату.

Тогда это было дорого.

Но дедушка держал беседу и вывел на свое.

Впрочем, какой он дедушка? Нет-нет, он, конечно, дедушка, у него есть внучка, формально да он — дедушка, но по годам… я вот пытаюсь вспомнить, он старый был или еще не очень.

Ему было может быть 60.

Ну, ладно, пусть 65.

И что, это возраст?

* * *
Но и за комнату как-то получилось, что дедушка цену взвинтил чуть не вдвое, а тут за месяц буквально все подорожало так, что эта полторушка стала в полцены.

Но надо сказать, дедушка был хороший. Честный. К вопросу о деньгах он больше не возвращался. Сказал столько-то, все — отрезал.

* * *
Подошла Марина. Жорик с Артемом скачут где-то.

Нет, Жорик тут недалеко, у лисицы.

Какая-то бабушка, просто посторонняя бабушка, возжелала его урезонить:

— Ну, зачем ты лапаешь стекло? Его здесь моют. А ты лапаешь. Ты дома стекла моешь?

— Нет, что я — дурак что ли?

— Ну, вот видишь, а ты лапаешь.

Бабушке явно не с кем поговорить, она прожила долгую жизнь, накопила мудрости и опыта, теперь хочет все это кому-нибудь передать.

— И ты зачем хлопаешь по стеклу. Ты стекло разобьешь.

— Да, оно пуле-не-про-би-ваемое, — колотит по нему кулаком.

— Пуле-ре-про-хо-хо?.. А вот если бы оно было — окно, ты бы его разбил, да?

Они еще о чем-то говорят в тех же интонациях, о том о сем, но почему-то речь зашла о том, кем хочет стать Жорик, и бабушка настаивает, что он будет ботаником, потому что до зоолога он не дорос.

— Нет, я буду президентом, и тогда сделаю всем бабушкам вот такую пенсию, — Жорик выпучив глаза, разводит руки во всю галактику.

— Ой, какой хороший мальчик, — незамедлительно смягчается бабуля.

* * *
— Бабуля нормально, — говорит мне по телефону Наташка. — Завтра отправляем на дачу.

Наташка — моя сестра. Бабуля — я даже не заметил, когда она стала бабулей — моя мама. Они живут… пять часовых поясов отсюда.

— Вовка забухал, какого-то хрена бесится.

Вовка — мой младший брат. У него трое детей, когда он успевает бухать, не знаю. Чего не уймется?

* * *
Каждый месяц я отдаю дедушке три пятихатки. Ровнехонько.

Он в соседней комнате разговаривает с телевизором и иногда в него плюет.

Это слышно.

Мне нельзя в квартире курить и водить женщин.

Окна выходят не на север, не на восток, а в какую-то жопу. В комнате всегда темно. Первые два месяца я сплю без белья и без одеяла, укрываюсь курткой. Денег нет. Холодно.

* * *
Когда я первый раз заплатил ему за комнату, я решил проставиться. Купил банку болгарского фаршированного перца и чекушку. Просто подумал, что бутылки будет много. Не дай бог, дедушка окочурится, и что мне потом делать.

Я разогрел перец на сковородке, выпили.

Дед сказал:

— Это говно, а не перец.

Водка пошла нормально, но мало. За добавкой я не побежал, решил, что достаточно, сам-то я еще догонюсь, пива куплю, но я не знаю, какая у дедушки норма. Дед ушел в свою комнату, и остаток вечера плевался в телевизор.

* * *
Вообще-то, он нормальный мужик был.

Квартира на Дмитровском шоссе, от Петровско-Разумовской на автобусе. Район застраивался каким-то институтом, в нем дед и работал. Был он в этом НИИ конструктором, и что-то они изобретали. Ну, там целая бригада. И изобрели они по-новому плавить сталь. Или чугун. Ну, чугун в доменных печах плавят, а потом, насколько я понимаю, чугун переплавляют в сталь, уменьшают углеродистость и какие-то добавки-присадки туда добавляют, убирают примеси… Но это так, к слову.

В общем, они придумали какой-то суперспособ делать сталь порошковым методом. Такие вот нанотехнологии времен застоя. Поначалу им чуть ли не Ленинскую премию — или что там было? — Госпремию чуть ли не вручили. Потом считали-посчитали, дали один завод реорганизовать. То ли в Днепропетровске, то ли в Днепродзержинске. Но через год и его отобрали. Дорого. Да, метод новый, да КПД 500% (по сравнению с нормой в 30%), но перестраивать все заводы СССР никто не будет. Это же сносить все доменные печи и строить все заводы заново. А ресурсов таких нет. Еще рабочих переучивать, и уволить половину как минимум придется. Нет, такой хоккей нам не нужен.

Ну, дед лет двадцать работал над этим новаторским методом плавки (чего-то там, не помню, чугуна или стали). Потом еще с десяток лет поколбасился по коридорам НИИ и на пенсию. Ни одного своего завода, но одной своей печи он не увидел. Только на картинке. Все? Жизнь моя, иль ты приснилась мне.

* * *
Звонил маме:

— Галина Поликарповна?

— Да?!

Она так преображается, когда слышит «Галина Поликарповна». А я ей чухаю всякую муть: «Здравствуйте, Галина Поликарповна. Это из ЖЭКа. Вы за квартиру заплатили за истекший период?» что-то там такое плету.

Через некоторое время соображает:

— Олежа, ты что ли?

* * *
Вот говорят: «Как же можно так, о наших стариках?» «Это же ты сам будешь таким».

Вот именно!

Именно поэтому в русской традиции грешно смеяться над сирым и убогим, и совершенно не грешно смеяться над младенцем и стариком. Одним ты был, другим будешь.

А буду я стариком, смейтесь, дорогие мои, смейтесь.

А я вам и кульбитик какой закачу, кувырок с переворотом. Оп-ля! А на что вы еще надеялись? На эвтаназию? Хуюшки, дорогие мои.

* * *
Я позвонил маме и минут пятнадцать рассказывал, почему я не звонил последние два года, что на Новый год все было занято, не смог дозвониться, что на прошлый день рождения тоже волки — собаки серые — перегрызли телеграфные провода, хотя сейчас-то звонил я по мобильнику и думал, дорого ли это будет через пять часовых поясов, но буквально даже подумать не успел, а решил — не дороже денег (ну ладно, был грешок, вспомнил о тарифе).

Мамаша работала во всяких руководящих структурах, ну и как-то по привычке решила прояснить некоторые моменты:

— Олежа, ну вот скажи, чего тебе не жилось. А?

Потом вкратце пересказала мою жизнь с пятнадцати лет, в отрыве от семьи, напутствовала:

— Ты что, еще не перестроился? Так я тебя перестрою. Мы же тебе квартиру купили.

Бог ты мой, «не перестроился»! После Перестройки прошло двадцать что ли лет.

— Маманя, в этой квартире живет твоя внучка. Все хорошо.

— Ну да. Ну да…

* * *
Мы с ним почти и не сталкивались. Я приходил поздно, уходил рано. Утром лез в душ, одевался и на работу. Я даже не завтракал, я вообще мало готовил на этой кухне, где стол, клеенка и за спиной холодильник.

* * *
Я тогда поосторожничал купить бутылку, подумал, что ему будет много.

Когда у него умерла дочка — она умерла от рака — он запил. Бухал почти два года, беспробудно, потом вдруг очнулся — что я делаю?

После этого он не то чтоб не пил, но изредка.

Пока он два года бухал, жена с ним развелась, и он как-то вдруг очутился один в квартире. Ладно, не один, вдвоем с собачкой. Еще у него была внучка. Он ходил-ходил целыми днями по квартире, потом к вечеру звонил внучке и два часа трындел в телефон, учил ее уму-разуму, говорил, что он лучше знает, а они, лопухи, ничего в жизни не понимают.

Жучка скулила под ногами, он прогундосит внучке: «Я сейчас, подожди», аккуратно кладет трубку на стол рядом с телефоном, тащится к входной двери с этой шавкой, открывает и пинком провожает ее погулять. А та потом срет где-нибудь в подъезде.

Ну, просто он прожил богатую событиями жизнь и хотел, как и все старики, передать мудрость последующим поколениям. Похоже, внучка его любила, поэтому терпела эти разговоры часами.

Если до внучки дозвониться не удавалось, он разговаривал с телевизором.

* * *
Дети… дети где-то бегали. Меня вот что удивляет, неужели и у меня такое было, что некуда день деть, а энергии столько, что не сидится?

Макс тоже уставился сквозь стекло на этого дедушку.

— У меня дядя был парализован, прикован к кровати шесть лет. Это ужас. Не дай бог, но я так не смогу, не буду, я сразу чего-нибудь вколю или съем.

У меня не было такого дяди. Но ведь это очень удобно, дорогие мои, жив-здоров, общественно полезен трудом — молодец, бесполезен — до свиданья, укол в жопу и до свиданья.

Хорошо-хорошо, не в жопу, в вену.

* * *
Дед уехал на дачу. Погода стояла — жарища. Лето. Одуванчики. И воздух плавится. Сказал — до осени. Я радовался. Я был один в квартире. Курил на кухне и собирался вот-вот привести какую-нибудь женщину. Я вымыл кухню с порошком, оттер ванну. Сантиметровый слой затхлого сала. Через три дня погода напрочь испортилась и дед вернулся. Первым делом залез в мою ванну. В мою, с таким трудом отдраенную, ванну.

* * *
— Ты мне это пиздец-куку брось! Что ты себе выдумал?

Это мне мама в телефонную трубку. Так, чтоб сразу первым делом — расставить все точки над «и».

Меня всегда удивляло, где она набралась этих кукольных матерков.

Она довольно долго проработала главным технологом, потом замдиректора хлебокомбината, и причем в Сибири. Не знаю как где, но в сибирской какой-никакой Сибири, там вечером к заводу подходили бичи и бывшие зеки, и за нехваткой работников их брали в ночную смену, грузчиком или, если кто поопытнее, на несложную какую-нибудь работу, укладчиком, например, а утром выдавали по червонцу на руки, и это в советское время, это хорошие деньги были, за смену-то. И вот этих вот бичей-зеков было до хрена, а работнички они еще те. И моя мама как-то с ними справлялась. Этими своими кукольными «пиздец-куку» их строила? Не знаю.

А ведь они ее реально слушались.

— Да, мамань, конечно, — это я ей в телефон.

— А ты, ха-ха, стал уже настоящим человеком?

* * *
Я не знаю, что это значит.

В школе я читал «Повесть о настоящем человеке», еще фильм видел, где тоже настоящий человек, только истощенный (это я сейчас не смеюсь, не шучу), пьет стакан водки, назло фашистам не закусывая (или это другой настоящий человек?).

* * *
Я ушел из дома в пятнадцать лет, долго уговаривал мать, чтоб она меня отпустила, я же еще и школу не закончил (потом доучивался в вечерней), она мне тогда — «ты еще не стал настоящим человеком». Я ей обещал, что стану.

При любом удобном случае она мне это припоминает:

— Ну что, стал настоящим человеком?

Прошло двадцать семь лет, я не знаю, что ей ответить.

* * *
Пиздец-куку какой-то просто.

* * *
Однажды пришел просто невероятный счет за телефон. Я сейчас не помню — сто долларов или двести.

Дед ходил два дня смурной, потом объявил:

— Платить будешь ты.

Я ему говорю, надо бы разобраться, это какая-то ошибка.

Он:

— Ни хуя, это ты звонил в Камбоджу! Ты звонил и говорил пять часов по телефону, ты наговорил стока… денег!

Я помню, пытался разобраться, звонил куда-то в телефонные инстанции, чего-то выяснял. Дед был непреклонен.

* * *
Потом, спустя года два, я узнал, что это была какая-то нешуточная махинация. Дедушке пришел счет на двести долларов, а кому-то на тысячу, на две. У телефонных офисов собирались громадные очереди, раз в час выходили менеджериссы и говорили — «расходитесь, счета аннулированы».

* * *
Я встал рано, еле плетусь сонный в душ. Водные процедуры и на работу.

Прохожу мимо его комнаты, а он все не угомонится, лезет куда-то под телефон, тянется к розетке, что-то там дергает. И собака чего-то забилась в угол, поскуливает.

Уже стоя под душем, я вдруг осознал — чет не то.

Быстро обтеревшись, обмотался полотенцем, вышел.

Дед все так же тянулся куда-то под телефон, к розетке.

Мертвый.

Я зашел в свою комнату и хотел там спрятаться.

Потом подумал — а если я сейчас уйду на работу, как будто ни в чем ни бывало. Но понятно, вечером это будет еще хуже. Лето. Он начнет гнить.

* * *
— Ало.

— 173-я… тара-та, та… слушает.

— У меня тут дедушка умер… или ему плохо…

— Адрес.

— Такой-то.

— Хорошо. Так с ним что?

— Я не знаю. Он лежит.

— Что с ним случилось?

— Я не знаю.

— Он мертв?

— Бля, я же не доктор, я не знаю, он лежит, не двигается.

— Выезжаем.

* * *
Возможно, здесь надо бы сделать паузу, рассказать о дарвиновском музее, о детях, бегающих… Хороший музей. Здесь много живописцев. Т.е. художников. Будущих. Маленьких будущих художников. Рисующих всяких зверьков. Волосатенькие мордочки. Да, нет, это хороший музей. Отличный. Ну, просто никто не виноват, что за стеклом сидит этот мой дедушка.

* * *
Скорая приехала через час.

Весь этот час я под собачий скулеж ходил от своей комнаты на кухню и обратно, мимо двери в комнату дедушки, мимо проема, в котором он распластался, пытаясь дотянуться куда-то до телефонной розетки.

Я ходил туда-сюда, потому что постоянно курил. Тогда я еще курил, и напряженность момента требовала все новых и новых порций никотина. Но в комнате я не курил, и даже в квартире мне не разрешалось, но теперь-то уж чего… чего уж там… я курил на кухне, потом шел в свою комнату… мимо дедушки.

Через час зазвонил телефон.

Подъехали.

Зашла молодая женщина, симпатичная, в белом халате.

Еле заглянула в комнату — с ходу: «Сердечный приступ».

Села на кухне за столом, чет строчила.

Потом подала мне бумажку — до свиданья.

Я ей:

— Стоп, дорогуша. А опознание, а милиция, а что мне делать с трупом? Что мне вообще делать вот сейчас в эту минуту и потом, через пять минут?

Посмотрела сочувственно:

— Вы кто?

А кто я?.. Ну, снимаю комнату…

— Родственников каких-нибудь знаете?

— Нет.

— Надо узнать.

— Как?

— Ну, не вы же его хоронить будете. Идите в комнату, принесите документы, паспорт, записную книжку какую-нибудь.

* * *
Я встал в дверях его комнаты.

Он лежал поперек. От дивана до стены, до телефонной розетки.

Не обойти.

* * *
Я зажмурился и перешагнул через него. В этот момент яйца поджались до самого пупа. Я так явственно видел, как он подскакивает и снизу хватает за них скрюченными пальцами — А где мои деньги?!

* * *
Я вошел в комнату.

Сервант, шкаф, диван, стол, телевизор.

Мне нужна какая-нибудь записная книжка. Да, и паспорт. Жучка кинулась мне под ноги.

Я открыл ящик стола. Рухлядь. Всякая рухлядь. Календарик с фотографией Гурченко за 1975 год, какие-то шариковые ручки по 3 копейки.

Я решил не метаться.

Шкаф.

Верхняя полка с бельем. Отогнул правый край. Паспорт. Записная. И стопка пятихаток. Похоже, все те деньги, что я ему платил. Он их не тратил. Он ходил пешком на какой-то засраный рынок, покупал там дешевую рыбу, потом вонял ей на кухне два дня, но деньги не тратил. На что берег? Кому копил? Внучке?

Вот они, мои деньги.

С деньгами у меня было… никак.

Если он вообще не тратил, то здесь поднакопилась вполне приличная сумма. Беспроцентный вклад.

Деньги же мои?

* * *
Помню в детском саде на сончасе всем «а, ну-ка, дети, закрыли глазки». А ты лежишь, прищурившись, со стороны и не видно, а ты смотришь.

* * *
И дедушка, сука, прищурился.

Смотрит.

* * *
Да, нет, он хороший. Я ерничаю, конечно. Но, как сказать, я же на взводе был, я вокруг трупа ходил уже сколько. Мне кажется, это защитная реакция организма такая — ха-ха, гы-гы. Я потом, еще через час, звонил на работу, отпрашивался, говорил, что дедушка умер, а они мне: «ага, из-за квартиры замочил? где топор спрятал?», всякие такие шуточки дурацкие, обычное дело.

* * *
Деньги я не стал брать. Решил, что нехер, еще чтоб дедушка по ночам являлся и хватал меня за яйца с криком — А где мои деньги?!

* * *
Я взял жучку на руки и тут же пожалел, вляпавшись в зассатую шерсть.

В одной руке жучка, в другой паспорт и записная, и я как эквилибрист по проволоке шагаю над смертью.

Врачиха вписала данные паспорта в бланк и хотела было уйти.

Я ей:

— Подождите. А милиция, а всякие инстанции? А вдруг меня обвинят, что я его убил?

Тетенька: «хорошо» — позвонила на подстанцию, сказала, чтоб вызвали милицию и заказали труповозку.

* * *
При слове «труповозка» я сдался.

И сидел над блокнотом, на кухне, пытаясь хоть что-то понять в каракулях.

Врачиха ушла.

* * *
Две трети записной было зачеркнуто. Умерли.

Я нашел только одно знакомое имя — Настя. Вроде бы дед называл ее по телефону Настя.

* * *
— Наташка, показывала мне фотографии. Ну, ты что это удумал, Олежа. Ну, так разве можно. Мы же тебе квартиру купили. Думали, оно…

— Мама, в этой квартире живет твоя внучка.

— Ну да, ну да…

* * *
Я ходил кругами по кухне, мимо телефона, но как-то решился, позвонил:

— Можно Настю к телефону.

— А Насти нет, она на работе.

Я сразу узнал ее голос, это его бывшая жена. Как ей сказать?

Весной у деда был день рожденья, комнату заливал солнечный свет, на столе стояла бутылка чего-то красного, яркого на солнце. Они пригласили меня зайти. Я выпил две рюмки. И мы чет разговорились с его бывшей женой. Ну, у меня камень в желчном, и я ей все народные рецепты и пересказал. Она была несказуемо рада.

После дня рождения мы встретились, ну, может, еще раз.

А по телефону я ее голос узнал.

Но хуже всего, она узнала мой.

— Ой, Олежка, как… тра-та-та…

* * *
Она хорошая женщина. Но ведь кто потерпит мужа-алкаша. Она терпела-терпела, всему приходит конец. Она добрая.

* * *
— Маманя, тебе же 70 лет исполняется в этом году.

— Да мог бы догадаться, считать умеешь?

— Ну, там в компьютере органайзер сообщил, что тебе 70 лет.

— Олежа, возьмись за ум, я тебя прошу.

— Мама, все хорошо.

— Ну, ладно, Наташка показывала мне фотки. Вы уже живете?

— Встречаемся.

— Ха-ха-ха, встречаемся…

— Мама.

— Ладно-ладно, что я не понимаю что ли?

* * *
Дедушкина бабушка опять пыталась по телефону что-то про печень, но я ей сказал, что дед умер. Они приехали через три часа.

По московским меркам не так уж и долго.

* * *
Вошли.

Бабушка, внучка в слезах (дед ее очень любил), ее молодой человек.

Похоже, не живут, а пока встречаются.

У молодого человека исключительно свирепый вид.

Бабушка всплакнула. Внучка рыдает. Молодой человек, защищая ее, смотрит на меня так, как будто это я дедушку убил.

* * *
Бабушка причитает:

— Ой, на кого ж ты нас покинул, ой, сколько же похороны стоят…

И в комнату, шарить по полкам.

Слышу, притихла.

Нашла заначку. Теперь и на похороны хватает и на другие развлечения.

* * *
Деда накрыли простыней, бабулька взяла собачку на руки, поглаживает ей уши, планирует что там и как, а внучка с хахалем ходят и осматривают квартиру, где они какие обои поклеят, а, прохаживаясь чинно по коридорчику, уже мне кивают, только что шляпу не приподнимают, благодарные, как будто это я их дедушку убил.

* * *
Дорогие вы мои, москвичи!

* * *
Нет, они хорошие люди. Они мне позволили жить в квартире еще месяц без дополнительной платы. И, главное, без собаки (забрали с собой). Они в сущности своей прекрасны.

Труповозка приехала через пять часов. Милиция не приехала. Дедушку увезли. Похорон не было. Похоже, бабушка сразу подписала какую-то бумажку на кремацию. Или на удобрения, или на чучело в дарвиновский, не все ли равно.

* * *
Мы стоим с Максом, смотрим на это чучело дедушки. Дети где-то в стороне. А мы смотрим на чучело дедушки, чучело собачки и чучело холодильника.

У собаки блестящие карие глаза. И холодильник точно такой же. «ЗиС» или «ЗиЛ». Ну не знаю. Не важно. Похоже его на каком-то авиационном заводе делали, и я не удивлюсь, если из излишков тех же деталей, что и для основной продукции. Судя по тому вою, которым он разрывал квартиру, включаясь посреди ночи.

* * *
Макс что-то говорил:

— …Нет, ну, если так рассудить. Нет, я не буду корячиться, зачем всех обременять-то, а? Так ведь? Я лучше, вот если дряхлый или парализованный, ну уж лучше укол — и все. А какой смысл-то. Так ведь? Правильно?

* * *
Правильно, Макс, все правильно. Пожил и будя. Освобождай жилплощадь, нечего небо коптить, оно не резиновое. Я вот тогда думал, от чего дед умер. Не от телефонного же счета, да, сердце, это все понятно, но на самом-то деле он умер, потому что нахрен никому уже не нужен был. Вместе со всей своей накопленной мудростью и опытом. А если не нужен? Да, Макс, по-своему, ты прав, конечно. Если, тем более, дряхлый или парализованный. А вот я…

Вот что я вам скажу. Я тогда промолчал. Ну, смалодушничал может, не нашел что ответить… Да, и о чем спорить-то? Но вам я скажу: хуюшки, дорогие мои, даже если буду дряхлый или (не приведи, конечно, но вдруг) парализованный — буду жить; под себя буду срать — но буду ползти, за траву зубами цепляться. За траву буду землю крутить. Глухой, слепой, даже если одним только пальцем буду двигать — я буду им двигать. Потому что надо жить. Я не знаю, какой в этом смысл — но надо жить.

* * *
Бабушка приходила днем, когда я был на работе. Мыла, убирала. Они потихоньку выкидывали всякое старье. Планировали ремонт. Поменяли входную дверь, поставили толстую, металлическую, с засовом. Холодильник поначалу хотели выкинуть, но потом решили увезти на дачу. Приехал внучкин жених с друзьями, но они не смогли его даже с места сдвинуть, пришлось вызывать профессиональных грузчиков. Я думал, приедут человек двадцать. Нет — вдвоем. Обернули пленкой и вынесли на такелажных ремнях. Правда, новую дверь пришлось снимать с петель, потом заново ставить на место, холодильник не проходил в проем, и в лифт тоже не влез, несли вниз пешком, на ремнях. В общем, с холодильником больше возни вышло, чем с дедушкой.

Но и повезло ему больше, чем дедушке. Стоит сейчас где-то на даче.

* * *
— А ты пригласила на юбилей кого-нибудь?

— Да ну их всех в жопу. Как отец умер, кто пришел? Ну их всех. Не люблю я стариков. Как соберутся — ноют и ноют, то у них болит, это болит, пенсия маленькая. А сколько им надо? Нет, не люблю. Я завтра на дачу уеду и все. Помидоры садить.

Вовка по пьяне спалил на даче баню и теплицу, но домик цел.

Это так, к слову.

Отметить: Дед, жучка, внучка, холодильник

Материалы по теме:

Что нам стоит… («Последний Рим») — Вот здесь вот будет комната отдыха, стол, и лавки вдоль стен. Надо бы как-то оформить… но я еще придумаю… я обязательно прикольно все сделаю.
Кинолюбители — Надо снимать фильм, — весомо произнес Рыба. Он сжимал двумя руками полную еще кружку пива, нависая над столом, и повторял: — Надо. Снимать. Фильм.
Повседневный человек Кухня в однокомнатной хрущевке. Владимир помешивает ложкой чай. На нитке бумажный ярлычок.
Комментировать: Дед, жучка, внучка, холодильник