Дом на колесах

Дом на колесах

Дом на колесах
Дом на колесах
Наверное, у каждого из нас есть мечта…
Я не о тех мечтах — ну, вроде как купить другою машину или заиметь себе молодую стервозную любовницу… Нет…
Я о мечтах, которые идут изнутри, как отрыжка или солнечный свет…

У меня — если честно — таких вот мечтаний, заповедных — не так и много… А если проще говорить? Раз, два и обчелся…
У меня вообще теория есть, что Богу можно молиться — тем паче, если этого ужасно хочется — но только вот не надо никогда у него ничего просить…
Это как я, например, стал бы большим начальником — и не худшего толка — а тут ко мне секретарша приходит и говорит:
— Слушай… Я тебя очень прошу — сделай то-то и то…
Сделать мне при моей власти — не проблема, да и потрафить секретарше хочется: каждый из нас хочет всегда казаться милым и добрым…
Но…
Сделаю я то, о чем она просит — вроде, даже хорошее совершу… Но это хорошее обернется вскоре настолько плохим, что просто невыносимо об этом думать…
И что — я?
Должен творить зло ради сиюминутного удовольствия своей секретарши?
Не знаю, как кто — а я бы приотворился глухим, взял бы рожок, воткнул бы его в ухо и заорал бы:
— Что? Что Вы там говорите? Я не слышу…
Мне кажется, Бог придерживается моей точки зрения — а потому и поступает точно так же: не слышит молитв, ибо — не хочет их слышать… Не хочет… Потому что от них — сплошное расстройство — а Бог, как и я, не хочет расстраиваться…

* * *
Биография моего дедушки — Константина /отчества не помню/ — очень странная и наполнена тайнами, как чемодан с двойным дном…
Но даже сквозь тайны можно разглядеть его лицо и характер: это был человек, которых больше нет и не будет…
Хорошо это или нет — не знаю, несмотря на всю свою любовь к нему, которую я храню в своем сердце…

* * *
На деле — есть две его истории, которые отличаются не слишком многим, но все же отличаются…
После революции он постоянно говорил, что родился в деревне Константиновка Рязанской губернии — и происходит от крепостных крестьян, которые именно в той деревне ломали свои кости на барщине…
Поверить можно — отчего ж и не поверить?
Ну, крестьяне, ломают свои кости, потом — реформа, потом — свобода…
Тут — родился Костя — и все пошло иначе: миллионы, тройки, особняки…
Главное, где эта самая Константиновка — его родина — дедушка мой не знал, а тыкал в карту наугад, пытаясь попасть пальцем если и не в небо, то — в мнимую Родину…
На эти темы, кстати — ни о Родине, ни о чем таком — мы с дедушкой никогда и не говорили: он был настолько суров, что и заговаривать с ним было страшно…
А вот что интересно — мой папа, родившийся в 1910 году, еще до революции и в особняке — рассказывал мне совсем иную версию дедушкиной родословной…
— Понимаешь… — говорил папа. — Дедушка твой — он понимает, что с волками жить — по-волчьи выть… Вот он и воет про свою, якобы, деревню — а все было совершенно не так…
— А как?
— Слушай — я тебе расскажу, что он сам мне еще до революции рассказывал…
Ну, тогда я был примерно таким же маленьким, как и ты сейчас…

* * *
— Не было никогда Константина Дмитриева… — начал папа. — А был Коста Димитров, болгарин из довольно состоятельной семьи, который поступил в Университет и — практически на втором курсе — стал делать революцию… Инсаров такой…
— Кто такой Инсаров?
— Ты еще прочитаешь… — отвечал папа. — А и не прочитаешь — то и так тоже проживешь. Короче, Коста пошел в революцию, не уходя из Университета, и его быстро заметила болгарская полиция, которая стала бегать за ним, как кошка за конфетным фантиком… Более старшие и трусливые товарищи посоветовали Коста бежать — что он и сделал: не без их помощи и не без денег своих родителей, которые в сердцах его прокляли, хоть денег и дали…
— Это ты про дедушку говоришь?
— Про него, про него…
— Так он же из деревни…
— Ну, если Софию считать деревней — то дедушка у тебя не просто деревенский, а — чистый пахарь получается… Ты слушать будешь — или вопросы задавать?
— Слушать…
— Приехал Коста в Россию… Он знал несколько европейских языков, был отлично воспитан — ну, не считая революционного идиотизма, который с переездом прошел — а потому его сразу же взяли в рыбный магазин — приказчиком… В Одессе… Ну, а потом — ты сам знаешь, как это получается…
— Не знаю…
— Ну, узнаешь… Богатый хозяин, дочка на выданье, приказчик с манерами — и? Ну, как ты думаешь?
— Если там дочка была, то дедушка на ней женился…
— Верно… А ты не такой дурак, каким кажешься… Все точно угадал! Дедушка твой женился на дочке хозяина магазина — и поехал в Лондон, возглавлять только что отрывшийся там магазин…
— Это в Англии… — уточнил я…
— А ты и точно не такой дурак… Ладно. Англия — хорошая страна, а Лондон — лучше, чем вся Англия… Дедушка там года 3 прожил — но тут его жена и померла от чахотки… Ну, чего ты хочешь? Климат там — влажный, она была девушка — слабая… А? Чего ты хочешь?
— Продолжения…
— Ладно… — сказал папа. — Продолжение — будет…
Короче, дедушка твой ушел от хозяина — и открыл пару магазинов в Москве — и столько же в Лондоне… Рыбных магазинов…
Вернулся он в Россию — и сразу переехал в Москву: снял дом, открыл свои магазины — и ищет новых путей для обогащения…
Сначала дом он снял — а потом вот выстроил особняк на Малой Молчановке: кстати, по собственному проекту… Талант… Это в 1905 г. было…
Кстати, он особняк строил для женитьбы… Ну, все ж куда-то молодую жену надо привести…
— А… Он старую жену забыл и решил жениться на новой?
— Конечно… Он же — молодой еще, и довольно видный — чего ж по волосам плакать, если лысина не пришла?
— Он лысый стал?
— Нет, это я так — образно… Короче, задумал он жениться на бедной аристократке.. Через свах искал и нашел — девице 16 лет, стройна как кипарис, красива — ну, все есть при ней, кроме ума… А кому он, этот ум, нужен? Ее звали Кэтхен и была она баронессой из очень обедневшего немецкого рода — настолько обедневшего, что они и сами не знали, куда бы эту Кэтхен сбагрить…
Ну, и сбагрили твоему дедушке — а он им слегка заплатил…
— Это ты про бабушку?
— Ну, да — про маму… Ты ж бабушку любишь?
— Не знаю… — честно ответил я…
— Вот, и я не знаю… — сказал папа и — будто от мороза — пожал плечами…

* * *
А вскоре — в 1914 — война…
Армию кормить надо? Надо… А чем? Ну, мясом — хотя, и рыбой иногда…
И тут твой дедушка стал поставщиком российской армии — то есть, я плохого не скажу, но на таких поставках только дураки не зарабатывали миллионов… А дедушка твой был далеко не дурак…
И стал он тут — не просто так, а — купцом первой гильдии с уставным капиталом в несколько миллионов рублей… Это так всегда: для одних война — смерть и раны, а для других — обогащение…
— Дедушка был из других?
— Да уж… Я был чуть больше, чем ты — но и теперь помню, что прислуги у нас было, и лакеев, и капельдинеров, и мажандормов…
— Как у нас на кухне — тараканов?
— Ну… — задумался папа… — Нет, все же: тараканов у нас на кухне несколько больше…

* * *
К деду с бабкой меня привозили либо на семейные праздники, что случалось пару раз в году — либо, когда уж совсем девать меня было некуда…
Большая комната, печь с изразцами — синими, голландскими — и дед всегда в кресле, смотрящий в пустоту…
Бабку я никогда не называл бабушкой — она меня сама попросила…
— Я — Катенька, Катенька… — пела она. — Я не бабушка — я девочка…
— Молчать! — гаркал дед.
— Он очень злой. Алешенька… — шептала мне на ухо Катенька. — Но ты ему не верь — он очень, очень добрый…
Когда я туда приезжал, меня кормили пирогами — правда, сильно подгоревшими — и дед меня брал к себе на колени…
Он щекотал мне сталинскими усами правое ухо, а потом говорил:
— Помни, что ты мужчина — и не имей стыда…
Чего он хотел этим сказать? До сих пор не знаю…
Но говорил он это очень четко и внятно…
Хотя, мне там нравилось… Ну, в гостях…
Катя меня раздражала, конечно — но дед меня потрясал…
Он сидел, как идол на своем кресле — и иногда глядел злобно — или сочувственно — на окружающий его мир…
Как говорят теперь — была в деде харизматичность на несколько диктаторов, это точно…

* * *
— Ну, а после революции, — продолжал папа… — Сам знаешь…
— Нет…
— Революция, сынок — это хорошо… Но только для тех, для кого она хороша… А для нас это было очень плохо…
— Но мы ж поем в детсаду песни? — удивился я. — И в них сказано: Кто был ничем — тот станет всем…
— Все верно… — быстро согласился папа. — Просто там одна строчка пропущена: «Кто был всем — тот стал ничем…»
— А… Надо сказать воспитательнице…
— Не надо, не говори… — обнял меня папа. — Это такая вот тайная строчка, о которой говорить никому не надо. Понял?
— Да…
— Вот, и не говори… Тебе еще интересно про дедушку?
— Еще бы… Очень…
— Ну, вот… Дедушка твой после Революции понял, что надо бежать — и все оставшиеся деньги обратил в бриллианты…
— Во что?
— Ну, в такие камушки, что очень дорого стоят. Там их было миллиона на 2… Это я говорю о старых, золотых еще рублях…
— А новые — не золотые?
— Нет… — скривился папа. — Они бумажные… Но я не о том: твой дедушка спрятал эти бриллианты — а летом мы поехали на дачу, в Клязьму…
Вообще, у нас в Клязьме поместье было раньше — но после революции все отняли и оставили маленький дом для прислуги… Короче, нам даже повезло… Что — что-то оставили…
Правда, дедушка тогда работал вторым помощником министра СССР по рыбным заготовкам: оттого нам и оставили так много…

Папа говорил, говорил…
А я думал про себя: странно все как-то… У тебя было — и тут отняли… У нас в детсаду кто у меня игрушку отобрал — я на того сразу с кулаками… И он отдаст — никуда не денется… А что ж такой мой суровый дедушка не смог кулаки показать? Да и папа — тоже хорош, он же был тогда уже большой — чуть ли не 10 лет ему было… И в этом возрасте не стыдно оставаться трусом?

* * *
— Мы были на даче — все лето… А ближе к переезду твой дедушка отправил нашу домработницу — ну, последнюю из тех, что были раньше, но которая осталась — в Москву: протопить дом к нашему переезду…
Она и протопила…
Твой дедушка приехал в Москву, схватился за сердце — и кинулся к основной печке, с изразцами…
— К той, что теперь в их комнате?
— Да…
— И?
— Он именно в ней и прятал бриллианты…
— И он их нашел?
— Нет, конечно — этим камни не выносят огня… Или их с золой домработница куда-то высыпала… Короче, так твой дедушка потерял все, что у него было…
— Ну… — не согласился я… — У него была семья, все-таки…
— Да… — грустно согласился папа. — Но мне кажется, что ему всегда бриллианты были дороже…

* * *
Катенька потом умирала у нас на даче — я ее запомнил такой вот, маленькой девочкой…
Ей привозила моя мама водку — из Москвы… По чекушке в день…
Это надо было знать мою маму, чтобы понять: она ненавидела все спиртные напитки, и пуще всех водку…
Папа сказал моей маме:
— Ты зачем мою маму спаиваешь?
— Дай ей жить так, как она хочет — ну, хоть ее последние дни… Она ж всю жизнь прожила не так, как хотела…
И папа мой осекся сразу — замолчал и уставился в потолок: я сразу вспомнил своего дедушку, сидящего в кресле…
А Катенька как выпьет рюмку — сразу песенки петь…
И все песенки — по-немецки…
Так я и выучил, кстати, «О, таненбаум… О Таненбаум…»
А иначе — где бы я этой странности и научился?
— Витенька… — говорила она моему папе, уже сильно хмельная — верно, очень похожая на девочку. — Потанцуй со мной, дружок!
Папа мой жутко смущался, опускал голову и говорил, ни и на кого не глядя:
— Я занят сейчас — у меня работы много…
И — уходил с террасы в ночной сад, чтобы остаться наедине со своими мыслями и переживаниями…

* * *
Но это меня опять вперед унесло — Катенька пережила дедушка года на 3, хотя и моложе его была лет на 17, если не более…

* * *
— Итак, бриллианты все сгорели, дедушку из министерства уволили — хотя и дали значительный пост: сделали его директором рыбного магазина на Арбате, которые ранее принадлежал ему самому… — продолжал папа.
— И особняк наш на Молчанове — он стал постепенно сужаться…
— Это как же может что-то сужаться — если оно уже построено?
— Все не просто… — сказал папа. — Все очень непросто… Мы живем в мире, который совершенно не подчиняется общепринятым законам… Пока у нас жил Бубенец — особняк был наш, а вот уехал он — и все… Началось уплотнение…
— А при чем тут бубенец? Они есть на лошадях и на бубнах, эти бубенцы — но как бубенец мог где-то жить, а потом — еще куда-то и уехать?
— Бубенец это не предмет, а фамилия… — объяснил папа. — И он был мужем твоей двоюродной бабушки, а моей родной тети — Лизы…
— Да? А кто она такая?
— Спасение и позор нашей семьи… — грустно ответил папа. — Младшая сестра твоей бабушки, то есть — Катеньки, которую некогда звали Лизхен — и именно в то время, когда она решила с головой окунуться в революцию…
— И она окунулась?
— Можешь мне поверить… — сказал мне доверительно папа. — Уж если она во что и окунулась с головой, то только в эту самую революцию…
— А бубенец тут при чем?
— А при том, что у легендарного Чапаева была два заместителя — один Фурманов. А другой — Бубенец, начальник штаба, или чего-то типа этого…
А поскольку Лиза была пулеметчицей именно в отряде Чапаева — она там сошлась с этим Бубенцом и после гражданской войны привезла его в Москву…
И они поселились во втором этаже нашего особняка — таким образом, сколько разные комиссии к нам ни ходили — но уплотнять не смели, боясь гнева большого военачальника…
— Бубенца?
— Точно… Ты все верно понял…
— Так, чего — этому Бубенцу не понравилось жить в особняке? Отчего он уехал?
— История темная и кровавая даже… — сказал папа… — Вот, когда мы на Молчановке будем — я тебе там следы покажу… На стене…
— Следы от чего?
— От пуль…
— Да… — согласился я. — Ты покажи — а то я никогда следов от пуль не видел…

* * *
Так разговор и закончился — на многоточии…
А через несколько недель мы поехали к деду на какой-то его юбилей, и папа за руку довел меня по лестнице на второй этаж и там очень осторожно и вежливо постучал в одну из дверей.
Открыл какой-то пузатый мужчина в майке — и тут же начал улыбаться…
— Витя! Ну, как ты?
— Это мой сын, — сказал папа, глянув на меня мимолетом, как на пролетевшую неподалеку муху. — Я ему обещал следы пуль показать — они еще здесь?
— А куда им деться? — еще радостнее заулыбался мужчина. — Ну, я ж на стены ковров не вешаю… Так что — вы заходите, только не обращайте внимания на беспорядок: я вчера затеял делать генеральную уборку, но вот — не осилил…
И он опять улыбнулся — но теперь уже, отчего-то виновато…
Комната была довольно просторной, но очень темной — то ли от обилия старых вещей, валявшихся, где и как попало, то ли — от того, что венецианское окно не мылось уже десятилетиями…
— Вот… — указал мне папа на 3 дырки в стене. — Видишь?
— Да…
— Ну, тогда пошли… Спасибо, Саш, за то, что дал просветить подрастающее поколение…
— Не, погоди. Витя — ты только не говори, что вы уже уходите! Это не по-русски! Вот рюмку выпьешь — и пойдешь. А так — ни-ни…
— Ну, мне ж к отцу надо идти — ты ж его знаешь…
— Я его знаю — а тебя вот так просто тоже не отпущу! — сказал пузатый и закрыл своей тушей дверь… — В кои-то веки зашел!

* * *
Насчет рюмки — этот пузатый пошутил, наверное: я не считал этих самых рюмок, но сидели мы у него час, если не больше…
Водки мне не наливали, конечно — но дали сушек с маком, вот я и сидел: сначала сосал их, а потом — раскусывал и жевал…
— А ты помнешь, как Бобер, тогда — ну, он мне еще сказал… Говорит…
— Ну, да… А когда мы тогда продули «Крылышкам»?
/это тянулось час, что в детстве — особо таком раннем — означает 3 вечности…/
А потом мы вышли от этого пузатого, начали спускаться по лестнице…
— Этот Саша… — сказал шепотом папа. — Мы с ним играли в футбол вместе, а потом он стал судьей… И не просто — а судьей международного класса по футболу… Даже — еще заслуженным, вроде заслуженного артиста…
— А потом?
— А что — потом? Вышел на пенсию в 42 года и начал спиваться — обидно ему, что прошлое — закончилось, а будущее — не началось… И — не начнется… Эх…

* * *
Мы с папой спустились, папа опять постучал в дверь — и нам ее тут же открыла Катенька, которая уже была навеселе…
— А где ж вы пропадали? — спросила она. — А то гости уж заждались…
Судя по тому, что гости и вовсе не обратили внимания на наше появление, если они и ждали — то очень в тайне от себя и окружающих, а проще говоря — и вовсе нас не ждали…
— Я Алеше показывал следы от пуль… — сказал папа. — Ну, это ж часть семейной истории…
— Ты зачем Алексею глупости показываешь? — вдруг сотряс комнату тихий еще, но очень низкий голос дедушки… — Ты зачем ребенка всяким глупостям учишь? Зачем ему неправильные примеры для жизни даешь?

…Я уже потом понял, что мой дедушка был актером по системе Станиславского и очень верил в силу предлагаемых обстоятельств: ну, вот он себе придумал легенду про крестьянского отпрыска из деревни Константиновки — и ее держался столько лет, что ничего в нем почти от Косты Димитрова и не осталось…
Ну, что он иногда говорил с Катенькой на французиком и немецком — английский Катенька знала довольно слабо, видимо…
Но это, кстати, ни о чем не говорит…
Главное — вот эта самая мужицкая манера разговора — с заранее заготовленными неверными оборотами и грубыми, примитивными построениями фраз…
И эта манера в нем была именно от веры в то, что он — из крестьян, а не из каких-то там плюгавых болгарских недокормышей…

* * *
— Бубенец… — потом, уже дома и дни спустя, рассказывал мне папа… — Он очень ревнивый был — вот и ревновал тетю Лизу даже к фонарному столбу…
Я и вообще с трудом представлял, что такое ревность — хотя, конечно, маму к папе ревновал очень сильно и до истерик, что — как пояснял маме папа в ночных беседах, которые я подслушивал — все это происходило от очень сильного во мне Эдипового комплекса…
Но — ревновать маму к папе — это одно, а ревновать свою жену к фонарному столбу? Это уже извращение…
— Да… Хотя, конечно… — слегка задумался папа… — Хотя… Ну, я камень не стану бросать в родную тетку — но скажу честно, что поводы у Бубенца были… И не один, и не два… И — вообще…
Потом он подумал — или нет, повспомиал о прошлом еще одну минуту — и сказал убежденно:
— А вообще, он правильно делал, что ревновал ее ко всем — и я бы на его месте так же делал…
Мне все это было не слишком понятно, а потому я тянул папу за штанину:
— Так откуда на стене от пуль?
— Да погоди ты про пули… — раздраженно крикнул папа. — Я как-то раз к ним прихожу, они в кровати лежат, везде — шелковые покрывала, даже на полу, хрустальные бокалы, недоеденный молочный поросенок на серебряном блюде — и бутылки: разных форм, цветов, пустые, порожние… И этот Бубенец в исподнем — с револьвером в руке…
Я уж не помню, зачем я туда и потащился — но явно не по своей инициативе: то ли надо было что-то передать на словах, то ли — просто так передать, в виде банки паюсной икры или прочей снеди.
А тут этот Бубенец глаза вытаращил и говорит мне:
— Виктор! Сколько тебе лет?
— 19, — отвечаю…
Бубенец встает с кровати, слегка пошатываясь, берет бутылку водки и наливает полный стакан.
— Пей… — говорит он, протягивая его мне. — Пей!
Если я до того дня что и пил — так это вишневую наливку по праздникам, и — ничего больше… А тут — стакан водки!
— Оробел я… — признался папа. — И начал отказываться: ну, дескать, я не пью, и водки даже еще не пробывал, и вообще…
Бубенец вдруг жутко побледнел и начал рвать у себя рубаху на груди:
— Суки! До чего дожили? Ему — 19 лет, а он водки не пьет? Изведу контру под корень! Из своего верного револьвера всю эту быдлу покончу…
— А тут я вижу — Лиза мне жестами показывает — ну, чтобы я пил, от греха подальше… Я и выпил…
Бубенец хлопнул меня по плечу своим револьвером, закачался — и полез на кровать, сонно повторяя:
— Мы ж за них кровь проливали… А они теперь — и водки не пьют? Тогда пусть мне объяснят: за что же мы боролись?

* * *
— Ну… — Когда тебе он стучал по плечу — тогда револьвер и выстрелил, да? И пули попали в стену?
— Нет, конечно… Ну, я тебе рассказывал о важном моменте жизни — когда я в первый раз выпил, и это был важный момент, потому что водка мне понравилась, и врожденный страх перед ней исчез, и с тех пор я стал ее пить: иногда чуть меньше положенного, но очень часто — намного больше…
Если честно, меня все это мало волновало — а вот следы от пуль на стене…
— Так откуда пули-то были?
— Из револьвера… — вдруг как-то взбодрился папа, выплыв из не самых лучших воспоминаний на свет, где он был уже главным инженером крупного московского НИИ, лауреатом Сталинской премии и кавалером некоторых орденов…
— Понимаешь, опять у них там была пьянка, и этот Бубенец — хотя, повторяю, может и не без причин — приревновал тетю Лизу.
— К фонарному столбу?
— Ну, если это был псевдоним — то, и к нему, наверное… Но он не думал об именах и псевдонимах: взял свой револьвер и трижды выстрелил в тетю Лизу в упор…
— И…
— Все три пули были навылет: они пробили легкие и, вылетев, застряли в стене — следы ты видел…

…Тетю Лизу лично я не знал, но слышал от того же папы не так мало о ней — ныне живущей — чтобы поверить в эти сказки…
— И что? Она умерла после этого? — не без иронии, спросил я.

Ну, я ж знал, что она жива — а так приятно уличать собственных родителей во лжи, задавая им провокационно-риторические вопросы…

— Она выжила! — сердито сказал папа. — И не делай из меня идиота — ты ж знаешь, что она жива до сего дня.
— Да, знаю… — смутился я. — Но вот лично я ее никогда не видел — так что, судить о ее пребывании на нашем свете, мне не дано…

…Да-да… Свои детские монологи, которые вспоминаются десятки лет спустя — звучат как наши монологи в том самом возрасте, в котором они и вспоминаются…
Но я уверен: пусть слова и были более детскими, но суть-то была все равно — та же…

— Так что? Бубенец стрелял в тетю Лизу из револьвера — и настолько плохо, что не убил?
А еще — красный командир…
— Алеша… — сказал укоризненно папа… — Ну, что такое красный командир? Невежа без специального образования… Они все хороши шашками на плакатах махать, а как до дела — даже любимой женщины пристрелить грамотно не могут… Ну, что ты себе ложных кумиров возводишь? Окстись!

…И я понял, что судьба занесла меня в довольно снобскую семейку, и что снобизм — как и проказа — передается, видимо, по наследству:…
«Быть и мне снобом»… — с горечью подумал я…
И горечь была тем сильней, чем сильнее и откровеннее было мое понимание того, что я снобом не столько стану, сколько — уже им родился…

— А что было потом?
— Потом тетю Лизу увезли всю в крови, Бубенца забрали в МУР часа на два — но тут же и отпустили, суда — не было, просто Бубенец уехал с Молчановки, чтобы быть расстрелянным уже потом, в конце 30-х…
Ну, а бронь с нашего особняка была снята вскоре после его отъезда — и нас уплотнили до одной комнаты…
— Как это — уплотнили? — не понял я.
— Заселили особняк новыми жильцами, которых привозили на грузовиках с мебелью и посудой… И Сашку тогда привезли — их вселили на второй этаж: его, родителей его и его сестру… А потом мы с ним начали ходить вместе на тренировки, начали играть в футбол… Начали…
— У тебя не было ненависти к Сашке?
Папа непонимающе поглядел на меня.
— Ну, что он как бы приехал к тебе домой без спроса и расположился навсегда?
— Нет… — ответил папа. — Конечно, нет… К нам могли подселить кого угодно — но подселили Сашку. Так что — я ему даже благодарен…

* * *
Тягостное было застолье тогда, когда мы вернулись с папой со второго этажа, от его бывшего друга-футболиста.
— Виктор! — зарычал дедушка. — Посади Алексея на стул — а сам уходи, ты мне тут не нужен!
— Отец… — постарался возразить папа.
— Цыть! Ты с кем разговариваешь и кто тут у тебя отец? Уходи — я сказал, а малого оставь, он мне лучше гость, чем ты…
Моя мама постаралась смягчить ситуацию…
— Мы с Витей и правда, пойдем, — сказала она. — А Алеша у вас переночует — завтра я за ним приеду…
— Фирочка… — сказал дед маме. — Ты — желанный гость, ты мне душу греешь — так что сиди и не прекословь. А Витька дорогу знает — сам уйдет, ты только мне не перечь.
— Витька! — гаркнул он. — Ты дорогу знаешь?
Папе моему уже сколько было? Ну, если я родился в его 47, мне — почти 5, значит, ему было примерно 51 год, 52…
Он уже и Лауреат, и орденоносец, и начальник… И седой уже весь…
Мама захотела подняться со стула — но папа ее рукой остановил..
— Ладно. Все правильно: я ухожу — а все остальные пусть остаются…
— Тебя не спросили, сопляк! — загремел дедушка. — Кто тут остается — не твоего ума дело, а моего… А ты, знай, уходи!!!!

* * *
Вообще-то, это был юбилей дедушки — ему стукнуло 80 лет: оттуда и такое застолье…
Кто-то поставил на стол — частично освобожденный от бутылок и закусок — магнитофон, с подключенным к нему микрофоном, дедушка откашлялся и начал говорить…
Он сказал, что жизнь его не всегда была складной, но всегда интересной, и что он умрет в своем доме — хотя, лишь в одной комнате, которая осталось лично ему от того особняка, который он, лично, когда-то строил…
Ясно, я не помню многого из сказанного — но что-то я все же запомнил…
— Да… — сказал дедушка… — Многим может показаться, что это трагедия: построить свой дом и потом умереть в одной из его комнат, которую лишь тебе и оставили…
Да… Многим может показаться, что закончить карьеру в должности директора магазина, которым некогда владел ты сам — грустно…
А уж если совместить данные два факта — то тут можно просто повеситься от тоски… Так?

Все молчали…

— Не так… — Потому что, как я теперь понимаю, мне выпало великое счастье: умереть не на лагерной Колыме, а в комнате. И не просто — а — в одой из комнат моего — пусть, и некогда — дома…
Пусть, он и бывший мой дом — но все равно он навсегда останется моим, как ребенок, рожденный от этого отца, а не от другого…
То есть, не от Советской власти, а — от меня…
И про магазины я скажу… Там — то же самое… Я их создал, родил — так мне повезло довести одно из своих детищ до конца — то есть, до моей пенсии…

…Да… Жить в комнате — ранее имея весь особняк? Стать директором — ранее быв хозяином? Наверное, со стороны покажется это очень убогим…
Но — я смог прожить свою жизнь, я смог пережить все эти унижения — и теперь я счастлив, что унижений никогда и не было в моей жизни — они мне просто казались…
— Он умрет скоро… — услышал я чутким ухом чей-то шепот… — Тш… Ша… Ши…
— Ну… — сказал дедушка довольно. — Если магнитофон работает, то я могу повторить все вышесказанное по-английски и по-французски: — думаю, это понравится истории…
— Да… — загалдели все. — Конечно. Истории это просто необходимо!!!!
— Раз, вы так считаете — я начинаю свою речь заново, но на других языках — довольно сказал дедушка и затараторил…
Ну, любил он выделяться…

* * *
Магнитофон был, ясное дело, не чей-то, а папин — сам дедушка к технике относился недоверчиво и даже чай всегда пил не из чайника, а из самовара…
Магнитофон был папин — а потому на следующий день меня отвезли к нам домой от дедушки на такси… Магнитофоны тогда были здоровенные, я — сонный, так что было нас проще вести домой именно на такси…
А потом наступило лето — ну, не сразу, не вдруг — но наступило, освободившись от злого марта и громких первомайских демонстраций, как цыпленок от скорлупы…
И мы уехали на дачу — то есть, мы… Мы — уехали вместе, хотя я жил там практически один, потому что родители — работали, приезжали поздно вечером, если приезжали — короче, наступила обычная для меня приятная летняя жизнь…
И тут однажды папа на работу не поехал — что бывало, когда накануне он приезжал с важных банкетов…
Как я начал понимать в детстве — чем банкет важнее был, тем папа приезжал на дачу более пьяный…
И важных банкетов становилось в его жизни все больше и больше…
Ночью я просыпался — а спал я на террасе — и слышал, как мама и папа разговаривали в комнате…
— Я тебе клянусь, что я — трезвый… — умильно говорил папа и слышно было, что рот у него растянут до ушей…
— Ну, хочешь — я по половице пройду?
— Кто мне сам объяснял, что если тебе предлагают пройти по половице — значит, он пьяный? Раз предлагает — значит, пьяный. Ну, кто?
— Я… — радовался папа. — Но я это тебе это трезвый объяснял… И потом — на меня не распростр… Не распротр… Короче, я не о себе говорил — а о других. Так что, мне пройти по половице?
И он радостно хихикал, что приводило маму в полное бешенство…

…Главное, я свою маму не только бешеной — но и сердитой не видел, а тут — ну, как мне кажется — она впадала в ярость и начинала моего папу колотить…
То, что она его колотила — это было слышно: он даже падал на кровать, судя по стону ее пружинного тела, а по папе — мамины кулаки как дождь по цинковой крыше…
— Не бей меня… — давясь от смеха, умолял папа. — Мне щекотно…
Потом он засыпал, наверное — или просто мама его бить уставала — но в комнате воцарялась тишина…

…Утром папа всегда ходил довольно виноватый, а мама подходила ко мне и спрашивала:
— Ты что ночью слышал?
— Ничего… — врал я, отводя глаза в сторону.
— Твой папа вчера очень усталый приехал с работы… — Говорила мама. — У него очень работы много — вот, он и устает…

На участке мне было скучно — я на нем знал каждую кочку, каждый бугорок я по нему болтался целыми днями, да и в течении скольких лет? А потому я шел в гости — это обычный мой ритуал, ходить в гости — потому что мне нравилось, что в гостях меня чем-нибудь угощают, пусть и не всегда — и очень почтительно интересуются о моих делах…
На сей раз, я пошел в гости слева — на дачу оператора Косенко, который не вылезал из разных секретных командировок, ибо он был очень важный оператор по космической программе СССР, а уже шел 1961 год, и если он до сего времени снимал секретные спутники — то начал уже даже снимать совсем не секретные ракеты…
Этот дядя Гриша Косенко, как я теперь понимаю — он был жутко красив и жутко несчастен…
Красив? Ну, потом уже начали у нас показывать фильмы с главным югославским индейцем Гойко Митичем — и этот дядя Гриша был если и не его братом, то близнецом — точно… Сходство какое-то феноменальное…
Дядя Гриша вставал рано — и начинал обходить свой — довольно большой, участок — Совсем не 5 и не 12 соток — по периметру…
А еще — у них собака была, Дик, который был похож на дикую собаку динго…
И ему по всему периметру участка навесили на столбах стальной канат, к которому и прикрепили цепь, чтобы он мог запросто передвигаться по всему периметру…
Вот так они и ходили: дядя Гриша Косенко шел вдоль забора — а на несколько шагов, отставая от него, двигался лениво Дик…
Индеец в резервации с личным волком… Да, таким я вижу в памяти дядю Гришу Косенко…
Я с ним всегда здоровался — хотя он никогда мне не отвечал… Он просто смотрел на меня как на комара или ящерку, и шел дальше, а за ним гремела цепь его пса Дика…
Жена его — тетя Бетти — была родом из Одессы, работала всю жизнь в торговле — и ее даже раз посадили при Сталине: правда, не за политику, а за растрату…
Оттого и быстро выпустили…
Она любила об этом рассказывать и говорила часто, с глухой ненавистью в сторону Запада /как ей казалось, компаса ж не была, но — не суть и в этом/:
— По мне лучше в родной тюрьме баланду есть, чем жить там, на Западе, в разврате и с миллионами!
Ну, насчет разврата — я так понимал, что это у нее мечты о сладкой и иррациональной западной жизни… Но — как мне кажется — говорила она довольно искренне: нет, не хотелось ей на Запад, она была патриотом своей страны…
Потом уже, когда я читал Бабеля — я видел тетю Бэтти, потому что она была даже в чем-то ярче и сочней его персонажей… Эдакий Беня Крик с Привоза, в женском теле торгующий семечками…
Впрочем, что до тела — тут сказать трудно… Было ли оно вообще?

* * *
Если теперь, как я понимаю, бывшие подмосковные деревни заполнены миллионерами — по 100 штук на 1 гектар — и появиться на своем же участке не в костюме от Кардена и не в платье от Пако Рабана уже попросту невозможно, ибо по рангу нельзя — то в те времена была иная крайность в одежды: носили на даче не то, что уже нельзя было носить в Москве, чтобы тебя не забрали за нищенство — но носили то, что уж и вовсе, как бы, носить было нельзя в принципе…
Именно так: первой процедурой по приезде на дачу являлось — переодевание, и не главное, на чем там приехал — на «Волге» с оленем, на «Москвиче» или на электричке: распорядок такой негласный был: раз приехал на дачу, то сразу же переодевайся из человеческого в дачное…
А дачное — это было что-то из конца 40-х, с раздутыми коленями, цвета — уже почти непонятного, на плечах — облезлого и с заплатами в разных местах, как у огородного пугала…
Тетя Бетти носила на себе некогда ситцевый халат, из-под которого были видны ватные шаровары, какую-то жилетку в дырах и — поверху, кацавейку, настольно побитую молью, что она казалась почти кружевной…
Это не считая калош и шарфа, который ей заматывал голову, как у больного флюсом…
Я мало чего тогда в женщинах понимал, но отчего-то мне казалось, что будь я дядей Гришей Косенко, я бы тоже лучше ходил вдоль забора, стиснув зубы — ну, чтобы не ругаться на свою пропащую семейную жизнь и глядел бы вдаль — лишь бы не видеть своей драгоценной половины…

* * *
Я приходил на участок к Косенкам — сам открывал калитку, шел к их огромной даче — и там меня всегда встречала тетя Бетти.
Она всегда сидела с тазами, в которых она перебирала то клубнику, то крыжовник, то еще что…
Я вежливо здоровался.
— А… — говорила тетя Бетти. — Ну, чего дома нового?
— Все хорошо… — отвечал я. — Вчера папа опять приехал — такой усталый, такой усталый, что — совсем пьяный…
Тетя Бетти — ну, то, что было у нее там на лице под шарфом — покрывалась багровыми пятнами…
— Ах… Ах… Ах … — задыхалась она. — Смешной же ты парень…
Потом брала в одном из тазов ягоду — или малину, или клубнику, но обязательно уже слегка гнилую — и, давая мне, говорила:
— Ты трепач — так трепач, просто находка для шпиона…

* * *
Но вот как-то папа проснулся не самым ранним утром, встал, походил, подумал и вдруг сказал:
— Знаешь, что? Поедем-ка мы в Челюскинскую… На дачу к дедушке.
Я был очень удивлен — раньше я много раз просил, чтобы меня туда отвезли, но мне всегда отвечали, что — у нас и своя дача есть, и вообще…
Что — «вообще» — никто не пояснял, но я понимал, что это значит — ну, чтобы я отвязался и не канючил лишний раз…
Мы быстро собрались и пошли к станции…
Главное, вся дорога заняла минут 40, не больше: это вместе с дорогой нашей до станции и ожиданием электрички…
Я привык к нашей станции — «Заветы Ильича»…
Ну, что там есть косогор, и после него — поворот направо, а там уже до дачи — и рукой подать…
А на «Челюскинской» не было никакого косогора, все было плоское — как тарелка с манной кашей, и вообще — пыль, никаких тропинок в траве — а сплошные дороги без асфальта…
Правда, как оказалось — дедушкина дача была рядом с сосновым бором…
Это его папа так назвал — «Бор»…
А по мне — 10 сосен на бугорке, стиснутых дачами — никакого бора там и не было…

* * *
Дача у дедушки оказалась даже не столько степенной, сколько до неприличия новой — все 2 этажа сверкали сосновыми досками, совсем недавно покрытыми лаком…
То есть, это не дача была в моем понимании — а магазин, как у нас в поселке: тот тоже лаком сверкал и имел совершенно невыразительный вид, будто человек без лица…
Встретили нас там не то что хмуро — но настороженно как-то, да и вообще выяснилось быстро, что дедушки — нети… То есть, он есть — но сидит у себя, как сыч — и никого видеть не хочет…
Моему папе стало неловко передо мной…
Ну, все ж это тоже, как никак, его папа, а он — как сыч…
— А где он? В каком этаже? — спросил папа у тети Лизы, бывшей пулеметчицы у Чапаева. — Ну, где это у него «у себя?»
— А… — протянула тетя Лиза, жуя папиросу… — Ты ж его последней блажи не знаешь… Он себе дом построил… Свой. Самостоятельный…
И она очень виртуозно сплюнула сквозь золотые и стальные зубы.
— Старый мудак!
Слово мне понравилось.
— А что такое мудак? — спросил я у папы.
— Человек со странностями… — ответил он.
— Мудак — он и есть мудак… — вздохнула тетя Лиза…

* * *
Короче, выяснилось, что мой дедушка, не будучи строителем и вообще, человеком далеким от строительных профессий, сам построил себе дом…
То есть, он его не очень и построил, а так — купил какой-то старый вагончик у бывшего железнодорожника, заменил очень гнилые доски в нем на не очень гнилые, а еще — приделал к дому 8 чугунных колес, которые ему достались уж не знаю, откуда, но — достались, судя по тому, что он их приделал к своей развалюхе…
Ну, мы с папой потащились куда-то в глубину обширного сада, где и стояло это нечто, похожее на грузовик, но украшенный крышей и со срезанными колесами…
Я сразу вспомнил книжку, которую не так давно прочитал — «Хижина дяди Тома»… Но там, вообще, был некий старый негр Том, а тут — мой дедушка, и оттого у меня нехорошо как-то защемило под ложечкой…
Папа долго стучал в дверь…
То есть, если бы он быстро и сильно стучал — дверь бы отвалилась. Но папа это понимал — а потому и стучал как-то медленно и очень грустно…
Наконец, открылась дверь, и на пороге показался дедушка…
Был он одет в косоворотку, которую тоже, видать, купил все у того же железнодорожника вместе с вагончиком… Ну, условие такое. Наверное, было: кто купил вагончик обязан купить и косоворотку…
Дедушка недобро посмотрел на нас с папой, будто подмечая подвох в наших лицах.
Подвоха не было — было сплошное удивление…
— Ладно, проходите… — сказал он. — Раз приехали…
Мы осторожно стали затискиваться в домик: он имел одну комнату с диваном и столом, в нем было сыро, пахло мышами, немытой посудой — хотя посуды в нем и не было, сухарями и гнилым деревом…
Уселись мы все на диван — как женихи на выданье, все — в ряд, хотя и очень разных поколений…
— Вот, Виктор… — сказал назидательно дедушка, обращаясь к моему папе. — Наконец и у меня теперь есть дом…
— А что? — удивился папа. — Ну, у тебя и особняк уже был, и не один… Ну, и дача тут… Это что, не дома?
— Молод ты… — ответил дедушка. — Неприлично молод… Каждый человек иметь свой дом должен, не со всеми вмести — а исключительно свой… И потом…
Он задумался…
— Особняк вот на Молчановке… Отняли же у меня большевики? А эту конуру — и брать никому не надо, и никогда не захочется… Но — в ней есть кое-что поважней, что в особняке…
— Что же? — удивились хором мы с папой…
— Колеса… — ответил дед. — Вот, если мне все тут надоест, то я возьму этот дом — а к нему ручка привязана и примотана — и пойду на все четыре стороны… Куда захочу — туда и пойду… И — никто мне не указ, а у меня везде — крыша над головой…

* * *
Потом меня спровадили — погулять…
Ну, это так называлось — гулять, просто я мешал папа и дедушке в их непростом разговоре, а потому — выперли, и выперли…
Пошел я к большому дому — к тому, новому и в лаке — и тетю Лизу встретил…
— А вы — героиня гражданской войны? — спросил я уважительно.
Она на миг задумалась.
— Конечно, героиня. Ты б побыл полковой блядью — тоже стал бы героем…
Я понял, что маленьких детей она не слишком любит — а потому пошел за калитку…
А там тележка была… И мужик сидел на козлах. И такая жульническая физиономия у мужика была, что сразу вызывала улыбку…
Я и улыбнулся.
— У тебя что-то старое есть?
— Ну… — замялся я. — И старого нет, да и нового мало… А что?
— Мы — старьевщики… — доверительно сказал мужик. — Ну, старое берем, новое крадем, тебе этого еще не понять… Зато я продаю пугачи с пробкой — 50 копеек штука…
— А посмотреть можно?
— Смотреть — бесплатно! — разрешил мужик и вытянул из-под рогожи настоящий пугач…
В руки мне его он не дал — но дал зато обозреть с близкого расстояния.
И точно, настоящий пугач, как в кино или книгах… Порох набиваешь, пробка вылетает… Но не навсегда вылетает — она на веревочке, ее искать потом не нужно…
Ну, знатный пугач…
— Да… — сказал я… — Вы подождите — я пойду деньги возьму… И вернусь… И — куплю…
Это у меня просто реальность сплелась с мечтами. Ну, откуда бы я взял 50 копеек? У папы с дедушкой? Там свои беседы, им не до меня…
У бабушки? Так она даже не особо со мной говорила: подожмет губы, скажет — Алексис — и все, план по нежности на пятилетку выполнен…
— Тетя Лиза… — начал клянчить я. — Вы ж бывший военный… Военная. А тут пугач всего за 50 копеек… Может, вы мне дадите недостающую сумму?
— А сколько не достает? — спросила она жестко.
— Ну, ерунду… Всего 50 копеек…
— Мне не денег жалко… — вдруг сказала тетя Лиза и в лице ее появились человеческие черты. — Просто, ненавижу я, когда мальчики играют в войну и всякое там подобное говно… Да и девочкам лучше учиться, а не шлындрать по всяким революционным бандам…
— А… — только и ответил я.
Мне было очень грустно — но я знал, что лучше помнить о том, чего не имел, чем забыть о том, что купил…
— Ясно…

* * *
За калитку я возвращаться не стал: ну, как взрослый же, обещал вернуться с деньгами, а денег и нет…
В большом доме бабушка варила варенье и слизывала пенку с огромного алюминиевого половника, явно не собираясь со мной этой пенкой делится…
Ну, и поплелся я к дедушкиному домику на колесах…
Решил не заходить в него — а так, подслушивать у окна: очень мне в ту пору нравились взрослые разговоры…
— Виктор… — говорил дед. — И ты пойми — сумасбродство никогда не бывает случайном, оно закономернее, чем унылое прозябание…
Да уж… Хитрец… Был великолепно образован, знал в совершенстве несколько языков, английский — так и не хуже русского — но только после революции резко опростился и стал рассказывать о своем деревенском происхождении, которого никогда и не было… Станиславский и ученики…
Но не это главное…
Дед был — как я потом понял — истинный философ… Не трепач, а именно тот, кто доводит свои идеи до конца в воплощении…
— Мой дом — моя крепость… — говорил он. — А зачем мне крепость, если я не могу с ней уйти в никуда? Ну, скажи…
— Да, все так, но… — мялся папа.
— Цыть! — зыркнул глазом дед — аж стекло помутнело. — Что в тебе есть?! — Ни духа, ни достоинства!
— Ну… — как-то смутился папа. — Я тоже… Я человек! И прошу это понимать!
— Человек… — горестно повторил дедушка… — Но — какой? Задумайся, Виктор, о душе!
Папа чуть не заплакал, а потом каким-то петушиным голосом прокричал:
— Да думаю я о душе! Думаю! Только вот — не надо меня оскорблять!
— Хм… — вдруг усмехнулся дед. — Да кто тебя оскорбляет? Шучу я так, шучу… Юмор у меня этот… Народный…

* * *
Потом мы с папой шли к станции — через сосновый бор, который и мне уже стал казаться бором, да и вообще — идти было долго…
— А тетя Лиза — очень мудак… — сказал я.
Папа даже остановился.
— Не смей так говорить о женщине! — сказал он.
— А что, она не странная?
— Нет! Она несчастная!
— Ладно… — ответил я и замолчал…
Мы долго так шли — молча…
— Знаешь… — вдруг сказал мне папа. — У тебя необыкновенный дед…
— Конечно… — подтвердил я. — Он же мудак…
— Нет… — ответил папа, скривившись. — Он очень гордый и достойный… Знаешь, я уверен — когда ему все надоест, он возьмет свой дом за ручку, как тележку — и уйдет, куда глаза глядят… Я его давно знаю, с рождения — он это сделает… Какой же он молодец…

* * *
Прошло с тех пор — почти 50 лет.
Дедушка мой умер на моих руках…
Он никогда никуда не ушел со своим домом — даже туда, куда глаза глядят…
Но не это важно…
Важно, что он мог это сделать в любой момент своей — такой непростой и довольно управляемой им самим — жизни…
Может, кто-то другой и не мог — а моему деду это было доступно…

ЭПИЛОГ
Умирал дедушка очень достойно…
Без истерик, драм, слез, речей…
Было 8 марта 1961 года… Меня привезли туда, на Молчановку.
Снега было много — я это запомнил…
Мы все — я, Катя, моя кузина Марина, старше меня на 20 лет, дед — сидели в комнате с голубой изразцовой печью… В единственной, оставшейся для нас…
— Устал я… — вдруг сказал дед и потянулся к кровати… — Пора умирать…
Он лег на кровать — и застыл…
— Я скорую вызову… — заверещала Катенька.
— Мы скорою… Дедушка… — заверещала Марина.
— Дуры… — скривился дед. — Им говорят, что умирать пора — а они Скорую хотят…
Пауза.
— Все бабы — на кухню! — приказал сильным голосом дед. — И — никакой Скорой, как я решил — тому и быть. А я с Алексеем хочу поговорить.
Ну, в том доме как-то возражать было не принято — оттого мы и остались с дедом один на один…
— Алексей! — сказал дед торжественно. — Я хочу тебе передать по наследству то, что у меня есть… Это — человеческое наследство, не денежное!
И он — начал говорить…
Вот ведь странность…
Начало я четко помню — и про наследство. И про человеческое…
А потом вот — ни слова, как вата через уши набилась… Умер он минут через 15…
Закончил фразу, поглядел на меня любяще — как никогда прежде и не смотрел — и откинул голову на подушку…
Я вышел из комнаты, доплелся до кухни, нашел там Катеньку и Марину.
— Дедушка умер… — сказал я. — Он больше не дышит…
Марина зарыдала…
— Цыть, дура! — хрипло сказал я в свои 5 лет. — Ну, не порть красивого момента…
— Я… Это! Я университет… Я! — забормотала Марина. — И на 20 лет старше… И у меня красный диплом…
Катенька на нее глянула строго.
— Сказано тебе — цыть? Ты чего, не слышишь, что тебе мужчина сказал?!

P.S.
Домик на колесах…
Мне всегда безумно нравилась эта идея — но воплотить в реальность мне. Конечно, не дано… Наверное, надо сначала построить свой огромный особняк, потом жениться на красивой и глупой… Короче, надо что-то сделать такое, чего я в своей жизни — трижды не смог…
Но вот какая получается тут игра теней…
Особняк моего дедушки — то есть, в какой-то степени и мой — стоит по сей день на Малой Молчановке…
Ровно напротив шестиэтажного черного дома с черными же львами, в котором теперь размещается консульство Бельгии…
Папа мой, в 1958 году был ведущим специалистом по ядерной энергетике на Всемирной выставке, которая тогда проходила в Брюсселе…
За год проживания там, он выучил французский язык, которого никак не мог освоить в свои гимназические и школьные годы…
И так получается, что живу я в своем доме, в Бельгии…
Случайность?
Не думаю…
Мне кажется, что тот дом, дом на колесах моего дедушки стронулся с места и поплыл через города и страны…
И — пришел ко мне уже не в виде особняка с Молчановки, а — маленького домика в Бельгии…
Через папу, через дедушку — он дошел как бы до меня…
И когда мне говорят приятели, что вот, я имею права наследство на тот самый особняк, который теперь стоит миллионы — и совсем уже не рублей, и что мне надо бороться за свои права — я лениво отвечаю:
— Не буду я… Мне намного дороже те дома, что на колесах, а не те, что на фундаментах…
Апрель-июль 2006

Отметить: Дом на колесах

Материалы по теме:

Записи с неприхваченного диктофона. Запись первая. Ни о чем Девяностым годам прошлого века, страшно смешным, смешным, страшно, посвящаю Мой приятель Kinder сидит на бетонной тумбе, смотрит в радугу над прудами и говорит о жизни. Я так понимаю, о своей…
Сменившие профессию Когда развалилась огромная страна, что для многих было неожиданно, большинству из людей, вчера еще являющихся подданными всесильной державы, пришлось сменить свою профессию.
Коллизии любви (Из сборника «Северное сияние») Жизнь в больнице — это не просто жизнь, а приближение к смерти: впрочем, как и в настоящей жизни… Только в настоящей — в ней путь к смерти длится десятилетиями и по шажку, а вот в больнице — неделями и прыжками, иногда даже — прыжками совершенно смертельными…
Комментировать: Дом на колесах