Душка-Лапочка

Душка-Лапочка

Душка-Лапочка
Есть истории, которые меня не оставляют равнодушным — а напротив, вытягивают сердце, как вытягивает паук кровь из жертвы… Правда, таких историй — мало, и все они имеют непосредственное отношение ко мне, но все равно — они есть, и проживать их каждый раз в воспоминаниях все больнее и больнее…

А начало этой истории было очень веселым, не сказать бы бесшабашным…
Мне было 15 лет, из школы меня выгнали за антисоветскую агитацию — правда, сказали, что в КГБ не сообщат — а это по тем временам было очень смело и даже неправдоподобно свободомысленно…
Думаю, они мне соврали и в этом, потому что следователь КГБ потом уже, когда он занимался моим дутым делом, что-то говорил про мои школьные проделки и выговаривал за антисоветский ход мыслей в моей — некогда — полудетской голове…
Но, если следовать упрямым фактам, а не пустым умозаключениям и догадкам — меня выперли из математической школы № 444 и я, совершенно случайно, как это и бывает всегда, оказался в Школе рабочей молодежи № 139, что на Проспекте Мира. И не просто там в какой-то школе, каких сотни были разбросаны по Москве, а — в единственной и неповторимой Школе заочного обучения…
Потом уже — мой приятель на год, а так — учитель химии из этой школы, Иосиф со звучной фамилией Ебецкевич — объяснил мне мистический смысл создания данной школы: она была нужна для тех сотрудников милиции и прокуратуры, которые работали на незаметных должностях, не имели среднего образования и были готовы потратить несколько лет на его получение…
То есть, трюк был в том, что в этой школе можно было учиться вечно, и в конце — все равно получить заветный аттестат зрелости…
Система заочного обучения не давала ощутить себя человеку второгодником или третьегодником — там была система зачетов, которые были неограниченны во времени… То есть — у кого-то на зачет уходил год. У кого-то — пятилетка, разницы особой не было… Хотя, для меня разница была — я хотел закончить, выгнанным из 9 класса, все это обязательное среднее обучение за несколько месяцев — что, впрочем, у меня потом и получилось…
Но тогда, когда я попал в эту школу — откуда мне было знать о благополучном окончании данной авантюры? Не всякий человек — Кассандра, и не всякий — может заглянуть в будущее… Что, кстати, мне всегда и нравилось в человечестве. И это — почти все, что мне в нем нравилось…

* * *
Что такое компания?
Не знаю…
Ожегова открывать — лень, а так вот сразу сказать, что — «Компания — это общность людей, связанных одним социальным статусом и общими интересами» — как-то язык не поворачивается, слишком уж суконно получается…
Хотя вот — насчет социального статуса…
Был Вячик — сын генерального Прокурора СССР, живший на Калинском проспекте, в башне. И носивший солдатский дубленый полушубок… Да, гнида он был редкая, однако, в компании должны же быть свои гниды — без этого нельзя…
Был Гена — сын дипломатши из МИДа. Гена, который, собственно, меня в эту компанию и затащил — человек восторженный настолько, что лет через 10 после описываемых событий он сошел с ума.
Был еще Сережа Фещенко, Фе — сын генерала и ткачихи… Его мама верно поняла пользу для себя от такого брака. А потому быстренько, словно опасаясь, что ее муж-генерал помрет, поступила в МИМО, закончила его и стала работать в МИД, как и мама Гены…
Кстати, мама Фе оказалась прозорливой — только она успела поступить на работу в МИД, как тут ее муж-генерал и помер…
Еще был Панфилыч — внук легендарного генерала Панфилова, жуткий алкаш и противник армейской службы. Я ему потом самолично резал вены на руке, чтобы от армии откосить… Ну, и наставления давал — как и что надо делать в дурдоме… Результат не превзошел ожиданий, но полностью им соответствовал — от армии Панфилыча освободили.
Еще был Колеся — гениальный математик, но он уже столько лет в могиле, что как-то трудно о нем говорить, а то кажется сразу, что держу я в руке череп бедного Йорика…
Ну, и еще — Леша Виноградов — кстати, сын покойного генерала, которого в 40 лет то ли пушка переехала, то ли БТР: учения шли, а он куда-то там сдуру не вовремя сунулся… Ну, вот и помер — оставив вдову при приличной пенсии, а сына — без отца…

* * *
Пишу вот сейчас, вспоминаю, и только теперь доходит, насколько милитаризованной — по родителям — была моя компания: тогда я вообще об этом не думал… Ну, куда не плюнь — сплошные умершие генералы…

* * *
Итак, был январь, меня успели выпереть из одной школы и я, всем назло, усапел записаться в другую, ту самую. Заочную, и даже несколько зачетов за девятый класс успел здать. Как — раздался телефонный звонок.
— С-с-старик!
Это звонил восторженный Гена — он заикался и — по восторженности — даже гордился этим, оттого несколько заикание и утрируя… Ну, да — в те времена хотелось хоть чем-то отличаться от общей массы.
— С-с-старик! Мы тут в клизьме, полная халява — так что, приезжай…

* * *
Есть переводчики с английского на китайский — даже таких я видел…
Есть простые и туповатые ребята — переводчики с китайского на русский…
А я вот — как получается теперь — переводчик с тогдашнего сленга на русский язык, чем особо не горжусь. Но чего — очень сильно — и не избегаю по стыдливости… Ну, я как бы мост между двумя реальностями одной страны, которая — если подумать — уже превратилась в две, как Англия и Китай, скажем… И потому я даже ощущаю теперь себя значимым, как переводчик с китайского на английский…
Клизьма…
Так называли в те времена Клязьменский пансионат…
Вообще, на Клязьме тогда было 2 пансионата — Клязьменский и «Березка»…
Ну, «Березка» пользовалась дурной славой — там отдыхали только богатые или очень богатые… Вот, мой старший брат — кандидат наук — туда поехал и познакомился с парикмахершей, которая его потом года два содержала, пока ее с моим братом ее муж не застукал… Брат — кандидат в мастера по боксу — неверно понял ситуацию, и на желание — резонное — ее мужа избить его, отреагировал очень грубо: сам избил его…
Ну, там страсти, слезы, кровь, сопли — как подтверждение расхожей бразильской истины, что богатые тоже плачут…
Но это все — «Березка», а клизьма — это был демократический бордель…
Там не было богатых парикмахерш — а очень нищие студентки, в глазах которых стыл ужас от происходящего и такое же желание, как у диких шакалов в период случки…
Теперь — второй резонный вопрос: откуда в клизьме появлялась халява?
Ну, это очень просто…
Комната была на двух, скажем, человек. И многие — по глупости — покупали вдвоем путевки на срок студенческих каникул…
То есть, для них халява халявой не являлась…
Чего нельзя сказать про остальных — их приятелей и полузнакомых, которые как мухи на мед летели в эту клизьму, быстро заполняли своими телами и храпом маленькую комнату и делали жизнь законных ее обитателей — невыносимой…
Собственно, Гена мне и сказал об этом — это я уже перевожу с китайского на английский… То есть, прямым текстом он мне сказал: «Приезжай. Всем тут хватит добра и света под веткой сакуры…»

* * *
Мне даже маму уговаривать долго не пришлось — она и самого Гену знала. И знала о том, что он — отличник мехмата МГУ…
— Думаю… — сказал я ей задумчиво, наполнив глаза поволокой. — Думаю я, что не так просто мне сдать математику в этой заочной школе…
— Что же делать? — всполошилась мама. Недавно оправившаяся от первого инсульта.
— Ну, тут репетитор нужен…
— А где его взять? И потом — где денег на него взять?
Ну, этих вопросов я и ждал, а потому сразу и ответил:
— А Гена тебе чем плох? И деньги он большие не возьмет — ибо их ему никто и не даст…
— А где ж ты с ним заниматься будешь?
Тут я все маме и объяснил, и — после недолгого благословения — был отпущен на Клязьму для занятий с Геной математикой…
И пусть никто не говорит, что моя наглость не имела границ — границы она имела. А вот наивность моей мамы…

* * *
Я всегда считал — да и теперь считаю — что совесть нужно иметь… небольшую, может — но иметь ее нужно…
Именно поэтому я безропотно взял дрова, которые именовались лыжами исключительно по недоразумению… Ну, эдакие обтесанные пни, на которых мама сдавала ГТО в каком-то неясном году и которые с тех пор стояли на балконе…
Крепления там были замечательные.
Ну, они были замечательными не самим креплением, сколько названием — «Ротафеллы»… Тут сразу и рот с тефтелями вспоминался, и собаки ротвейлеры — порода, которая только-только начинала входить в моду, и летчик Гастелло, и много всего неприличного, что начинается со слова «в рот»…
Главное, под эти крепления нужны были ботинки — и не простые, а лыжные, и не просто лыжные, а с четырьмя дырками у мыска…
Ботинки-то были. Но — размеров на 5 меньше, чем того хотелось бы, и размеров на 7 меньше, чем было реально просунуть хоть один мой мизинец…
Мама просто даже и не знала, что делать…
— Ну, как ты с лыжами без ботинок поедешь? — чуть не плакала она. — На новые ботинки у нас денег нет, может — ты походишь по комиссионкам?
Плохой бы сын так и поступил — заморочил бы родной маме голову, пошел бы по комиссионкам и купил бы редкое барахло, в качестве ботинок, да еще и с четырьмя дырками…
Но я всегда был хорошим сыном, а потому и ответил тогда:
— Мама! Я как в пансионат приеду — тут же и ботинки найду… Там же все на лыжах ходят, и у всех крепления — «Ротафеллы»…
В одном я не врал — тогда других креплений лыжных и не было…
Мама меня отпустила — отварив синюшную курицу и дав мне денег на то, чтобы я заплатил Гене на репетиторство…
Так я и уехал — с лыжами, курицей и деньгами…
Если честно, то только обладание последними и грело мою — тогда еще очень дерзкую и равнодушную — душу…

* * *
«Мама — светлая королева…»
Это из Булгакова, из «Дней Турбинных»…
То есть, из «Белой гвардии»…
У меня был один знакомый — старше меня лет на 15… Детдомовец, кстати… Так вот, он когда напивался, то хватался за голову руками, как подстреленный, и выл:
«Мама… Светлая королева…»
Тогда я считал его припадочным.
Теперь я его — как мне кажется — слабо начал понимать…

* * *
Я ввалился в номер пансионата — с лыжами наперевес — и мне даже здороваться не пришлось: гомерический хохот забил мне уши…
— Лыжи… — стонали все, кто был еще что-то в состоянии говорить…
— Он… Он… Ах… Он будет тут кататься… — дергая ляжками, кричал Виноградов. — Ну… Он спортсмен…
И — новый взрыв хохота…
— Зд… Зд… Здоровый образ жизни он тут… Б… Б… Будет вести… — разрыдался Гена.
Я только к Гене и обратился — ведь это он меня сюда пригласил.
— Гена… — сказал я. — Меня мама отпустила сюда, чтобы я занимался с тобой математикой. И лыжи она мне тоже всучила. Ты б на моем месте что, отказался?
Это потом уже — много лет спустя, когда Гена сойдет с ума, его мама — которая была очень милой и приятной женщиной — будет звонить мне и плакать в трубку:
— Алексис… Что мне делать? Он бегает по комнате и онанирует у меня на глазах…
Я чуть подумаю тогда и отвечу — скорбно и очень жалея ее:
— Вы не огорчайтесь так… Просто — отведите глаза в другую сторону…
Но тогда, на Клязьме — Гена был еще почти что в себе, а потому он как-то сразу успокоился и честно ответил:
— Д…д… Мама мне две пары лыж д.. дала бы — я бы их тоже взял…
И смех вообще увял. В комнате стало тихо…
— Алексис, — сказал Панфилыч. — Как я понял, у тебя есть деньги. Пойдем в буфет и купим ящик пива.
— Пойдем… — ответил я, протягивая ему лыжи.
Он бережно поставил их в угол.
— Выстави их на балкон! — закричал Виноградов.
— Дех… — сказал Панфилыч, который дружил с Виноградовым с детского сада. — Если надо — я тебя на балкон выставлю, а не лыжи. Умей ты уважать чужую любовь…
Потом он мрачно сплюнул на пол и сказал:
— Так чего, Алексис? Идем за пивом?

* * *
Сказать, что жизнь в пансионате бурлила — значит, вообще ничего не сказать…
Спали мы часа по два в сутки — и то, не уверен…
На второй день, придя в себя после страшнейшего похмелья и опохмелившись — я познакомился с девушкой Ларисой…
Она была настолько же красива, насколько и глупа…
Для оправдания — повторю, что мне было тогда 15 лет — и потому я верил в разные идеалы — впрочем, как верю в них и теперь — лишь с той разницей, что тогда я верил слепо, а теперь, набравшись опыта, я верю вопреки…
Она училась на первом курсе МАИ, а я — по изначальной своей версии — был на третьем курсе Литературного института…
Изначальная версия? Закон вранья: если уж начал врать, то ври, но — одно и то же…
Итак. Лариса…
Помню, в холле пансионата, мы сидели, и я ее охмурял…
Как охмуряют? Ну, таких, как Лариса никак, они сами охмуряются…
Я не знаю, что у них в головах, но такое впечатление — что сквозняк и проходной двор…
— А над чем ты сейчас работает? — кокетливо спрашивала она.
Проблема была в том, что я постоянно забывал, на каком отделении я учусь — на прозе или поэзии… Надо было б сразу сказать — я учусь на драматургии, у Арбузова — но так некстати все вышло, что я этого не сказал… А надо… Ну, после драки…
— Над поэмой… — ответил я, хватая ее острое колено… — Да вот, так…
— Но ты же писатель?
Голубые глаза — красивы. Когда они умные. Но когда они глупые — они похожи на изжеванную промокашку.
— Эх… Я и есть писатель. Но вот Пушкин — он писал романы в стихах. А я пишу — стихи в романах…
— А название уже есть?
— Есть… — ответил я. Подумал с минуту и продекламировал: «Хиппи — не волки, а люди!»
… Ясно, что она была дурой — но даже она тут же заметила:
— Этого не напечатают…
— Да… — легко согласился я. — Но это я для души пишу. А для славы — роман про чекистов, примерное название — «Чистые руки — холодный взгляд!»
— Да… — уважительно протянула она. — Ты очень талантливый…

* * *
Я уже давно заметил — не тогда, в 15 лет, но много после — что после таких признаний, что я талантливый — тут все и начинает приобретать сексуальный смысл…
Не скажу, как это связано в женских головах — талант и секс — но что связано, это точно…
Я даже спрашивал у знакомого горбуна, который занимался фотографированием порнографических открыток. — Ну, что? Когда тебя признают талантом — тут все и меняется?
— Точно… — удивился горбун. — А ты что, за мной подглядывал?
И он тут же начал рассказывать разные похабные истории из его жизни — так что, я уже и не рад был, что навязался с расспросами…
Но что я понял в свои 15 лет — это то, что женщины любят таланты…
Главное, у талантов по определению — характеры так себе, самомнение — выше крыши, что они таланты — тоже сказать никак нельзя, пока они живы, а уж как померли — о них забыли, а потому оценить талант уж никак невозможно…
— Но как же все это происходит, почему? — спрашивал я тогда у горбуна, который был меня старше лет на 40 и по моему мнению уже пережил возраст пророка Мафусаила. — Почему?
— Женщины любят ушами! — ответил он мне…
Я взглянул на него очень косо и злобно — и он тут же понял, что я читал «Хамара хасия виака», то есть — «Три ветви персика», эдакий сексуальный трактат, который мне давал когда-то Гена, и мы с ним, как два первоклассника, открывшие букварь, удивлялись даже не тому, что буквы есть, но что они иногда стоят совершенно в неожиданных позах…
— Я не о том… — чихнул горбун. — В ухо можно только по любви, да и то, если ничего другого у нее нет. Я тебе говорю философски! И — в принципе… Женщины любят ушами, потому что им чем чаще врут, тем чаще они и любят…
Горбуна звали Исай, он был похож на нахохленного воробья, постоянно платил алименты на бесчисленных детей и был при этом очень гордым человеком — именно потому, наверное, и умер от обширного инфаркта…

* * *
Когда мы шли к Ларисе в номер, она все допытывалась, как я пишу романы…
Я вяло отмалчивался, делая вид, что не собираюсь ни с кем делиться профессиональными тайнами…
Потом она очень ловко выставила подружку, с которой я даже поговорил — она была из города Черновцы и пахла солнцем и маслинами… Запах солнца мне в ней понравился. Хотя вот запах маслин — не очень…
— Я тоже жил в Черновцах… — соврал я подружке…
Вот, говорят, что есть время разбрасывать камни, есть время их собирать…
Тогда я, скорее. Их разбрасывал — но почему-то в виде вранья…
— А ты где жил?
Наивный вопрос… У меня даже и сомнений в ответе не было:
— На улице Ленина…
Ну, а в каком городе тогда, да даже и сейчас, нет улицы с таким названием?
Подружка поверила и заголосила:
— Так, это ты рядом с райкомом жил?
— Да… — подтвердил я. — У меня папа там был — второй секретарь…
Еще правило. Если врешь — ври так, чтобы не проверили… Имя первого секретаря — всегда на слуху, а вот имени второго — никто не знает…
— Ой, а у меня папа — первый секретарь… Как здорово…
— А мой папа теперь работает в разведке — так что своему папе даже о нем и не говори. Иначе всех нас расстреляют…
— Ой…
Солнце ушло — остались одни маслины…
И папа мой — физик. Который умер год назад — думаю, что как человек с юмором, посмеялся над этим разговором…
Ну, если он взирал с небес — на что я тогда еще сильно надеялся…
— Алексис! — приоткрыла дверь Лариса. — Заходи, я тебя жду…
— Идите, конечно… — залепетала подружка, отчего-то перейдя на вы…
Думаю, она очень испугалась слова «расстрел»…

* * *
Один мой приятель говорил, что любит кривоногих женщин…
Ну, застолье, баб нет, водка и килька без томата с вытаращенными глазами…
То есть, атмосфера тихого семейного праздника, когда никто никому не врет…
Вот…
И этот приятель ту со своей, как бы, формулой любви:
— Кривоногие — легче отдаются… И чем кревоножее — тем легче…
— Вальтер… — схватил его кто-то за рукав замшевого пиджака…
Да… Пиджак был куплен в комиссионке, имел поносный неприличный цвет, но зато сразу делал из Вальтера не просто бабника и алкаша, а кинорежиссера…
— Валь… Но кривые ноги — это ж… Ну, нонсенс… Посмотри вот у Венеры Милосской — рук нет, зато ноги есть, и прямые…
— С безрукими, — оживился Вальтер. — Тоже все быстро и просто происходит… Но я не о том… Я о кривоногих… И вообще, снобы, вы просто поймите — ноги всегда за ушами… Их просто не видно…
Чудаков — это фамилие, а не кличка — знаток женщин — сказал задумчиво:
— Все зависит от позы. Впрочем, если кривизна ног раздражает — она всегда будет за ушами: позы тоже нам не аргумент… Позы — это наитие и подсказка, но никак не жесткая рекомендация…
Все знали, что Чудаков сидел по делу о публичном доме, в котором он был главным… Ну, сидел и сидел… Трепали злые языки, что в лагере его опустили, да так — что по 100 минетов в день… И это возможно… От тюрьмы, да от сумы… Только вот, когда я слышал подобные разговоры, мне просто хотелось умереть и отключиться от этого мира — раз и навсегда…

* * *
Любовь к ближнему — это не просто в Библии, это — свет изнутри…
Да, я был циничен уже в 15, но — как же я любил этот мир…
Любил, его не зная совсем…
Самое странное — я продолжаю его любить… Зная теперь слишком многое о нем…
Нет, мы не любим мир за то, что он хорош или плох…
Мы любим или не любим его лишь за одно — за факт его существования…

* * *
Лариса была податлива, я был неопытен, все происходило, как в мультфильме — модном тогда — «Ну, погоди»…
— Ну, погоди… — шептала Лариса.
Я б и погодил, но — как? Те 15 секунд, предназначенные на секс — они просто уменьшались с космической быстротой, когда на старте ракеты считают:
— 15, 14, 13… 2, 1, пошел!
Вот этого самого «пошел» я и не хотел допустить — трусов запасных у меня с собой не было, да и вообще — что это такое, если девушка есть, а ты тут — хоть и все сделал, но — без постороннего участия?
Итак, годить я не мог — то есть боялся перегодить — а потому и взял ее бурно, как некогда русские боевые части крепость Измаил…
Впрочем, она так сильно и сопротивлялась, как крепость — думаю, все шло от неверного воспитания и мысли, что мужчине отдаваться можно только с боем…
Как в фильмах — и русских, и американских, эдакий шаблон — после нашего соития — а назвать его иначе и невозможно — я лежал и курил…
И я себя ощущал таким крутым, как американский актер О’Нил в фильме…
Ну, название я забыл — но все равно, чем же я хуже О’Нила?
Видать, она тоже разные фильмы видела — а потому лежала на моей правой руке, зараза, и чихала как сумасшедшая от табачного дыма…
Но лежала и делала вид, что ей все ужасно нравится…
Хотя, что там могло понравиться за 10 секунд? Ну, если только моя недовольная улыбка…

* * *
Когда я выхожу из запоя — я не сплю, но — пытаюсь спать…
Я пытаюсь, но мысли навязчиво лезут в голову, как пчелы в не так дано брошенный улей…
Эти мысли хаотичны — хотя, бывают ли мысли стройными и в строю.
Итак, я не сплю, хотя и лежу с закрытыми глазами…
И эти назойливые пчелы-мысли кусают меня в мозг с такой скоростью, что я даже и не понимаю, как это возможно…
Но я это я не понимаю — а им плевать: они кусают и кусают…
Обиднее всего то, что ничего хорошего не вспоминается — только плохое…
И не то, что мне сделали — а что сделал я…
Этот постоянный гул в голове, это постоянное сопение, как из пробитого пулей воздушного шарика…
И тут, совсем некстати — конечно — я вспоминаю из моего любимого писателя Чехова, из «Каштанки», которую я ненавижу…
Да, Каштанку — как роман — я ненавижу…
Но есть там замечательные фразы, которые достойны понимания…
Вот, я и вспоминаю одну такую фразу…
«Так жить нельзя… — подумала Каштанка. — Нужно застрелиться!»

* * *
В комнату, где мы лежали с Ларисой, ворвалась толпа моих приятелей.
Конечно, я очень удивился — но виду не подал…
А они все разом сразу к этой Ларисе бросились, будто меня там не было, и заорали:
— А ты знаешь, сколько ему лет? Тебя посадят и за изнасилование, и за совращение малолетних…
Лариса — дура была, но — достоинства у нее не отнять.
— А тебе сколько лет? — спросила она именно меня, как бы не обращая внимания на моих орущих приятелей.
Я не соврал — сказал правду.
— Ты хороший мальчик… — сказала она мне. — А мужчина плохой, потому что еще — мальчик…
Меня это обидела — хотя, если честно, она говорила мудрые вещи…
Но тогда они воспринимались оскорблением.
— А ты — дура. Самой-то сколько лет?
Вот…
Тут настал момент, которого никто не ждал…
Это — как молния, что падает в заданную точку… Или как мысль, которая пробивает стены незнания…
Это… Ну, как ее? Она ж была дура?
А тут вдруг и ответила, вопрошая:
— Дурачок. Отчего у женщин возраста не спрашивают? Не от того, что они стесняются своего возраста, а оттого — что его никогда нет. И я — женщина…

* * *
Стоп…
Тогда мне понравилась изящность формулировки…
Но я вообще не понял, о чем она говорит — просто поверил интуиции, что не врет…
Она и не врала…
А потом — многие годы — я вспоминал эту фразу…
И я все думал — ну как так, что у меня вот есть возраст, а у женщин возраста нет?
Впрочем, если честно — и своего возраста я никогда не ощущал…
Но не ощущение совсем не означает наличие отсутствия…
А если проще…
У женщины возраста нет, если она любима — еще Гораций говорил, и хоть он мне не сват и не брат, но я с ним солидарен…
Но — это если любят…
А если не любят?
Тогда — есть возраст?
Тут Гораций не ответит — отвечу я сам, как понял за последние десятилетия…
Нет возраста ни у мужчин, ни у женщин, если они не родились стариками и старухами…
Ответ дурацкий, согласен — но и жизнь тоже не вишневый компот.

* * *
У нас в школе был ростовщик — Левка Рейбурд… И не надо антисемитизма — просто вот так получилось, что именно у нас в школе был именно Левка…
А мог бы быть Петя Иванов…
Хотя — и не мог бы, именно у нас: школа была математической…
Глаза у Левки моргали постоянно, будто с ресниц капали слезы…
Давал он деньги не всем — как среднеевропейский банк, а только под гарантии и с четкими процентами…
Мне его удалось уболтать без всяких гарантий — и он мне дал взаймы аж целых пять рублей…
Он же не знал, кому давал…
Первый раз я приехал на встречу выпускников — не своей заочной, а той, настоящей школы, из который меня выгнали — лет в 20…
Это был и первый раз, и последний — потому он так и запомнился…
Да и не сам я туда потащился — друг заехал, убедил, вот мы и поехали…
Мы пили водку там — из горлышка, в коридоре, я соблазнял бывших одноклассниц, которые все сплошь были уродинами… А Потом встретил Левку Рейбурдта…
Он мне сказал очень серьезно:
— Ну, не знаю, как ты собираешься расплачиваться, но с твоих пятим рублей наросли такие проценты, что теперь ты мне должен больше тысячи..
— Левка… — честно ответил я. — В будущей жизни мы сочтемся — и даже с более высокими процентами…
А что? Я в это верю. Если должен — отдай.
Я б и отдал. Просто не было…
Может, в следующей жизни будет?

* * *
Гнусно вспоминать, но мои приятели вытрясли из девушки рублей 9, якобы за мое соблазнение и поругание…
Главное, я знал, что удовольствие от нашего соития получил я, а она даже и не успела понять, что такое происходит…
О чем мне было с ними спорить? О чем говорить? Они придумали, откуда брать деньги — и я в их бизнесе оказался лишь подсадной уткой…
Хотя — врать не стану — провел некоторое время не без приятствия…
Кстати, с тех самых пор я не люблю имени Лариса.
Не потому, что она меня предала.
А потому что я, как бы невольно, ее подставил…
А мы ведь всегда проклинаем не злодеев, не убийц — а лишь тех, кого подставил мы сами…

* * *
Леха Виноградов имел апломб…
То есть, апломб он и имел, но — не без того, что бы всем объяснить, отчего он у него имеется…
— Леша. 26 см… — представлялся он девушкам…
Одни — сразу сбегали, другие — сразу вешались ему на шею…
— Алексис… — спросил он меня однажды. — А у тебя — сколько?
— Не знаю… — признался я. — Раз хотел померять, да вот треугольник собака сожрала. Он же пластмассовый… У меня даже идеи нету… Но то, что не 26 — это точно… Намного меньше…
— А… — благодушно сказал Леха и тут же успокоился…

* * *
Это он Олю притащил…
Вообще, девушек — а по-тогдашнему «баб» — у нас не переводилось… Главное, и клички им давали… Были две Вики… Одна — Вика с унитаза. Вторая — Вика из-под двери…
Народу там намелось — ночью в туалет не пройти, но перепрыгивать…
Отчего-то вот Олю, которую притащил Виноградов, я окрестил сразу — Душка-Лапочка…
— А чего ты ее так обозвал? — допытывался Гена.
Честно? Я и сам не знал, но вот, какие-то отголоски…
— Помнишь у Чехова Душечку?
— Помню, конечно… — тихо возмущался тогда еще не сумасшедший Гена. — Но… О-о-она же не трахалась с В-в-виноградовым…
— Это не суть, с кем она трахалась… Душечка — не совсем, но душка… А Ольга — девка красивая. Ну чем она тебе не лапочка?
— Она мне — ничем не лапочка… — сурово ответил Гена.
— А мне вот — лапочка, потому что она хорошая и дурная…

* * *
Моя жизнь никогда не было типичной, да и хвастать — нечем, особо в юности.
Что, не зарабатывали мои приятели денег потом на моем малолетстве, не подкладывали в кровати и не брали потом за это деньги угрожая уголовкой?
Да, мне в кроватях нравилось… Только вот не нравилось, что мои приятели потом с девиц сшибали деньги под мое несовершеннолетие…
Но так — было, и некуда убежать…
Гена — как и всегда — точно обрисовал ситуацию.
— Ты сюда приехал развлекаться?
— Да.
— Вот и развлекайся. А все остальное — дело наше, только оно — от лукавого…

* * *
Год прошел…
Я закончил школу, в 16 лет поступил в институт на самый в нем престижный факультет — АСУ.. То есть — автоматизированные систему управления…
Я и женат уже стал — да, в 16 лет могут женить, если у невесты ожидается ребенок…
Вечером мне позвонил Виноградов.
— Ну! — обрадовался я. — А чего ты звонишь? Если рядом — заходи…
— Я рядом… — пробасил Леха. — Но не зайду — ты сам выйди, разговор есть…
— Хорошо…
Через минуты три я был у «Дома обуви» — именно там мы и договорились встретиться…
Он был не один — за его локоть цеплялась та самая Оля… Ну, Оля… Имя я помнил, но я ее видел, только вот где?
— Отцепись… — приказал Виноградов этой Оле.
Она послушалась.
Он взял меня за плечо, и мы пошли в сторону рынка — там темно, уютно…
— Ты ж знаешь, что у меня — 26 см… — начал Леха.
— Лех. Даже глухие об этом знают — им уже написали по Брейлю…
— Дело не в этом… Эта дура меня уже год достает, что она в тебя влюбилась… И когда я с ней сплю — а у меня 26 см — все равно это наваждение, а не трах…
— Лех… — сказал я. — Давно я тебя знаю, так что понял — достала она тебя…
— Достала… — грустно признался он…
В Доме обуви сияли витрины с тремя парами нелепых башмаков, Проспект Мира проплывал куда-то мимо: он плыл — сам по себе, мы — сами по себе…
— Оль… — сказал судорожно Леха. — Ты с ним хотела познакомиться?
Оля молчала.
— Ну, это не мое дело, кто чего хочет! — заорал вдруг Леха и сорвался с места. — Все меня достали, а мне бог дал — 26 см…
И убежал в сторону метро Щербаковская…
Теперь у нее иное название — то тогда она была Щербаковской…

* * *
Мы с Олей молча стояли…
Ну, не молчать же до утра… Надо говорить, чтобы был повод послать ее подальше… А пока повода нет — ведь молчим…
— Ну, как дела? — кисло спросил я.
Она не ответила, только зыркнула голубыми глазами и попросила вдруг:
— Покажи мне свои руки…
Мне ж не жалко — руки есть, отчего не показать…
Показал…
Она вдруг взяла мою правую руку, зажала в ладонях и так стиснула — что больно не стало, но ужасно неприятно…
— Пойдем к тебе?
— Я женат… — ответил я. — Но рядом есть скверик…
— Пойдем в скверик…

* * *
Пока мы шли — минуты две — болтовней то и не назвать, но есть хорошее слово в русском языке — междометия…
— Зачем?
— Хочу…
— Мечта?
— Наверное.
— Тупая?
— Да.
— А я вот — не хочу…
— Хочешь. Но врешь…
Она была права… Я хотел — но отчего-то врал…
Хотя — я ведь тогда врал почти постоянно…
Вот…
Ну, скверик, лавочка, темнота…
Я ей:
— Слушай, Оль… Я не уверен, что у меня 26 см, намного меньше… Экий для тебя перепад…
А она мне в ответ — мудрые слова, что не из мира животных:
— Не по длине члена меряют, а — по широте души…
После этого я не мог устоять — туман опускался на пыльный город, фонари уже стали тусклыми до безразличия, мы сидели на лавочке — и я оглаживал ее грудь под пальто — но одной рукой, поскольку другой расстегивал ширинку польских джинсов, которую предательски заело…
Так мы с Олей и стали друзьями… Душка-лапочка…

* * *
Кстати, Олю я никогда по имени не звал — Душка, да… Душка-Лапочка для знакомых…Но Олей вот — никогда…
Но одного я не мог понять — чего она так ко мне липнет?
Странные люди…
Не липнет — плохо, липнет — пугает…
Я даже думал развестись с женой и жениться на этой Оле… Честно слово…
Но я ей задал вопрос — Ну, чего тебе во мне?
Типа, что-то от Шекспира… Что он Гекубе, что ему Гекуба?
Уверен, что она не читала Шекспира — и за это она мне нравилась очень сильно тогда…
Ну, все эти барышни с кружевными платочками и театральными биноклями… Нет… Убожество было всегда не по мне…

* * *
— Ав… — сказала Душечка…
Ох, кем я только ни был…
Алексисом… Меня так дразнили лет 20 за то лишь, что я когда-то изучал французский язык… Кличка прицепилась — да так и осталась до моего отъезда из Москвы…
Боцманом меня дразнили — просто тельняшку папе его друг с Северного флота прислал, а папе ее было выбрасывать лень. Вот он мне ее и отдал…
Но — Ав — не было никогда, ни до ни после…
Ав — это я, но не просто, а по имени-отчеству, хотя и сокращенно: Алексей Викторович…
Если возьмем аббревиатуру — Ав…
Ну, ну, не собака лает, хотя и ветер — носит…

— Ав… — сказала Душка…
— Я не в тебя влюбилась — я влюбилась в мертвеца…
Час от часу…
Главное, я сам на этот разговор нарвался… И потому сбежать сразу — неловко, а дальше слушать — боязно: боюсь я сумасшедших…
— Ну… — бодро ответил я. — И все мы живы! И вообще — скоро какой-то съезд партии КПСС, который нам даст…
Тут я запутался…
Что именно даст этот самый вонючий съезд, я так для себя и не придумал, а уж совсем выглядеть идиотом — тоже не хотелось…
— Вот будет наш родной съезд… — прошипел я. — Тогда все и узнаем и о прошлом, и о будущем…
И желание у меня возникло одно — убежать и никогда эту Душку не видеть, хотя она была красива, да и в постели — больше чем много…
— Я никому не рассказывала… — сказала она… — Но просто — так тоже нельзя, постоянно молчать… Понимаешь, в школе у меня был мальчик, с которым мы целовались в 8 классе…
И целовались мы так — ну, не так, он мне и под юбку залезал — до десятого…
И не просто под юбку — мы с ним голыми лежали у меня дома, и он просил, умолял… А я ему всегда отказывала…
Хоть и любила…
Папа у меня генерал — воспитывал, как солдата…
— И чего дальше?
И тут Душка взяла, да разрыдалась…
Не просто — а очень горько…
— Умер он. В 18 лет от инсульта…
Я молчал — тут говорить как бы и не надо, нечего гадить мироздание…
— Умер он… — повторила Душка… — А я после школы поступила в институт и поехала на клязьму… И мне все равно уже было, кто со мной будет спать… Ты понимаешь? Я не дала тому, кто трепетно любил меня…
Вот я и отдалась твоему приятелю Виноградову…
Был бы ты первый — тебе бы отдалась…

* * *
Виноват ли я, что считал Душку банальной блядью?
Ну, ясное дело — глупость, то да се…
Но и с теперешним умом — я б ее назвал именно так, а не иначе…
Значит ли это, что я совсем не поумнел?
Нет, это значит, что я просто в себе немного разочаровался…

* * *
— Понятно… — протянул я… — Если на русский перевести, то ты теперь будешь трахаться со всеми именно потому, что когда-то не дала своему — ныне — умершему другу?
— Нет… — ответила она, успокоившись. — Я ни с кем не буду — кроме тебя… Вы с ним так похожи…
Конечно, она врала… Но иногда слушать вранье очень приятно…

* * *
Я проживу еще очень много лет…
Только теперь у меня есть возможность отделить зерна от плевел, мечты от реальности…
Один раз я ударил Душку…
Сильно…
Кулаком…
Она опустилась на колени и сказала:
— Спасибо тебе. Ты относишься ко мне, как мой папа…
И руку поцеловала…

* * *
Душка-Лапочка…
Милая моя подружка тех времен…
Я женился тогда, помню…
А Душка мне говорила — Алексис, это же женщина твоей мечты!
Ага… Мечты не всегда сбываются и не всегда отвечают тому, чего ты воистину хочешь…
Но не суть…
Душка была тогда на практике — в Волгограде…
Она купила какие-то бокалы со старинными машинками, сбежала с практики — это только для того, чтобы подарить их мне на свадьбу…
Она меня тогда любила?
Да… Тогда она меня любила…

* * *
Говоря о чувствах, тут же пошлю мужчин — да и себя — подальше. Ребята, не обижайтесь — но это так, мы любим только тех, кто любит нас… Почему: А потому, что мы трусы — мы не способны добиваться или, хотя бы, надеяться — мы рабы своих представлений о счастье, гармонии, любви…
Это у нас — любовь всегда должна быть взаимной…
Ох…
А если взаимности нет — это уже не любовь?
Не любовь для мужчин, но — любовь для женщин…
И когда мне говорят о том, что мужчины выше, а женщины ниже… Боже мой.. Ощущаю я пустоту в желудке, и говорю в себе — сколько ж в мире идиотов…

* * *
Не хочу себя защищать — но трихомоноз я получил от своей жены Марины…
Рассказ ее поражал обилием деталей — типа, она там где-то полотенцем подтирала то самое место, а полотенце было очень грязно…
Ну, если по сути говорить — трахнул ее какой-то моряк без всякого полотенца, а у него — трихомоноз, ну вот — и заразил…
Я как бы об это и не знал, да и в половые связи с женой вступал раз в месяц, но не просто по обещанию под клятву с ее стороны…
И тогда я хотел постичь — ну, что такое любовь? Как ее понять. И почему, когда тебе клянутся в любви, то не отдают на твои ласки своего тела?
Свое тело моя тогдашняя жена берегла, что ясно, для будущих времен…
Видимо, она его берегла не постоянно — трихомоноз я получил. И это — спя с ней великими боями, потому что надоедало натруждать правую руку…
Короче, мы с Душкой встречались очень долго… Не припомнить уже — но года 4…
А потом она мне как-то сказала:
— Ты ж на мне не женишься…
Ну, кто ж женится на любовница — хотел спросить я, но сам себя осек..
— Не женюсь…
Главное, все в ней было по мне, все отлично — но — не мог бы я жениться. Ибо жениться можно только по великой любви!
А тут великой любви — не было… И еще она с Виноградовым спала. А у него — 26 см… А она меня потом будет с ним сравнивать… Не сразу, но потом… да зачем мне все это нужно?
Я ж говорю, что великой любви не было — при ней не просто нет таких вопросов, но и вообще никаких вопросов нет…
— Не женюсь… — подтвердил я.
— Тогда я выйду замуж… — пролепетала она…
А я не опешил — был уже давно к этому готов…
— Это здорово. Выходи! А за кого?
— За племянника Саадата…
— А кто такой Саадат?
— Президент Сирии… Как я слышала от его племянника…
— Вот… — попытался оправдаться я за свою безграмотность… — А поскольку я не знаю никаких племянников, я даже и не знаю, кто такой Саадат и где находится Сирия.

* * *
Скандал подкрался незаметно…
Ну, меня Марина заразила, а поскольку я с Душкой почти регулярно дружил — он и Душке передался… То есть, он… Трихомоноз…
А потом вдруг влетает ко мне в дом Душка с каким-то хмырем, и орет, чтобы я сказал о том, что трихомонозом заразил ее именно я…
Жена, ясное дело, сидит в комнатке, пишет этюд на возвышенные темы — она ж художница — и тихо сопит…
Ситуация вырисовывается так себе…
Ну, Душка, как я понял, про нашу связь рассказала… Куда отвертеться Заразилась же…
Жена моя — она была святая, конечно, до определенного времени, но отчего-то напрочь отказывалась верить в мою святость…
Хотя я ее в своей святости и пытался убедить — видимо, не очень убедительно выходило…
Но вот так, открыто признаваться при ней, что я ей изменяю — и это при том, что она сама триомоноз получила от грязного полотенца? — потом мои приятели медики из этой истории сделают анекдот…Они буду хохотать, как одержимые при слове «полотенце»… Потом мой приятель — профессор — расскажет мне все и обо всем, кроме полотенца… Но это будет потом…

Выбор был передо мной… Отворачиваться или лицом к лицам…
Я выбрал второе — и все честно сказал.. Да, спал я с Душкой, и именно я ее и заразил…
Я не хотел, чтобы этот сириец думал, что она еще с кем-то другим, хотя — я это и допускаю…
Они ушли — я думал, что навсегда…

* * *
Лет 5 прошло или больше? Больше…
Мы с мамой шли по переходу — ну, уж как теперь называется все это — не знаю, а тогда называлось станция метро Дзержинская…
Мама старенькая уже, идет мелкими шажками, а я за ней не поспеваю, поскольку боюсь ее перегнать…
Ну, боюсь ей показать, что хожу быстрее — оттого и иду медленней…
И тут — в том переходе — идет нам навстречу красивая барыня… Вся в дубленке и золоте, холеная, как иконостас…
Ну, барыня и барыня…
Вообще, меня мама есть вела в ближайшую столовку — я не ел уже два дня, от чего она и расстроилась…
Вот и повела покормить…
Со стороны вижу — убогая старушка в пальто за 300 рублей, что по тем временам огромнее деньги… Но не на старушку мы глядим — на меня…
А я — полная богема, одет на 2 рубля с помойки, и лицо грустное, от прочитанных книг, и — член совсем не 26 см…
А барыня подошла и так светло улыбнулась — я тут же подумал, что укусит…
Нет. Не укусила…
И она мимо прошла — но постоянно оборачивалась…
Пройдет два шага — и обернется… И так нежно улыбается…
— Мам… — говорю. — Ну, столько идиотов развелось… Я уже даже пугаюсь, мам, хотя и есть хочу… Мы до пельменной — минут за десять дотащимся… Ты мне две порции возьми, а третью — я ее в пакет и с собой… Ну…

* * *
Времени нет.
Эйнштейн это как бю доказал. А жизнь это доказывает не как бы…
Вот именно тогда — когда я про пельмени плел — и стали выплывать те моменты, когда стало время скакать: что из прошлого, из будущего — ведь будущее только останки прошлого, как рыбий скелет на тарелке… Чего не съели — то вам и осталось…
И страшно мне стало — схватил я маму за руку…
Как маленький ее сынок за руку схватил — так страшно, ветер дует, душа голосит…
— Я тебе три порции пельменей возьму… — сказала мама. Только ты без уксуса ешь — а то язву заработаешь…
Ну, у меня к тому временим была уже не одна язва, а три — но я этим маму пытался не озабочивать…
— Ладно… — согласился я. — Без уксуса — так без уксуса.. Слушай… А что это за тетка там, в переходе была и чего она так улыбалась?
— Улыбалась она от умиления… А что за тетка?
Мама проверила в сумке наличие кошелька и тут же успокоилась.
— Ты ее не узнал?
— Ну, что-то знакомое в чертах, а так…
— Оля это была. Ты еще Душкой называл и привозил на дачу, там так диван трещал…
— Оставь ты про диван… Точно, это Душка была?
— Дурачок ты… Сам все знаешь — а спрашиваешь…
А я — знал, да, но хотел, чтобы мне мама сказала — нет, я шучу, это не Оля, не Душка — а посторонняя Степанида Ивановна…
Маленькая мама и здоровый я в потрепанном виде…
И переход…
Кафель блестит мутно, как отражение убитых на нем мух…
— Так это Душка была, значит? Да… Лет десять прошло… А она ничего, похорошела…
И вспомнилось мне, как Душка ко мне домой приходила, в цветастой юбке, скажем…
И говорила: — Алеш, красиво? Я ее для тебя сшила…
А я ей отвечал: — Хрен его знает, что красиво… Снимай юбку и ложись на кровать…
И в гостях я у нее был… В городе Жуковский… Папа ко мне вышел в парадной форме и со всеми орденами, а как мы с ним выпили — его слегка понесло — так его сразу заткнули… Ну, не при таком почетном госте же кочевряжить…
Душка…
Не прочитаешь ты этого рассказа…
Но я хочу сказать — хоть в пустоту, что…
Я не любил тебя… Я очень хотел тебя полюбить — ты ж за меня жизнь отдала бы…
Но я — не советская армия, которой нужен Александр Матросов…
Матросова я люблю братской любовью, а вот тебя — очень любя, так и не полюбил…
Глупый случай, согласен… Но — такой, как есть…
И ты прекрасна в моих воспоминаниях — намного прекрасней, если бы мы были вместе до сегодняшнего дня…
Время — калейдоскоп из трех стеклышек, что создает иллюзию бесконечного мира…
Но — это только иллюзия калейдоскопа…
А мир, в котором им крутит какой-нибудь кретин, вроде меня — он совсем бесконечен…
Но это тоже — иллюзия…
Ах, Оля… Иногда так тесно на душе…
Оля Шкворец — потешная фамилия для боевого генерала ВВС… Что напивается и хочет побить рожу любовнику дочери — что и я на его месте бы сделал…
Шкворец…
То ли — скворец, то ли шкварки от скворца…
Я благодарен все друзьям и приятелям своей юности — они мне помогли просто стать тем кем я и стал…
А никем не стал…
Я стал только — и отчасти — собой…

* * *
— Мам… — тупо удивился я. — Так это Душка была там, в переходе?
Это уже когда я отошел от стресса и ел вторую тарелку пельменей…
Неподалеку от Камергерского переулка… То есть, Театрального проезда…
— Да… — ответила мама. — Это была она. Хотя я кое-что и напутала…
— Что?
— Ну, я говорила, что она на нас смотрела… Забыла уже, что сказала — но верного слова не произнесла…
— Произнеси…
— С любовью она смотрела. Алешенька…
В пельмени упало несколько слезинок.
Моих слезинок в купленные пельмени…
Я откашлялся и сказал:
— Мам! Ты мне обещала заказать три порции пельменей — а это только вторая… Знаешь, не хочу я больше говорить о любви…
Июль 2006

Отметить: Душка-Лапочка

Материалы по теме:

Идиллия. Невыдуманные истории Не знаю, я, конечно, влюблялся и в школе… И даже в детском саду… Оля Меденцова была моей первой любовью в младшей группе… Да и в средней тоже…
Правда жизни, или Моя поездка в Россию. Невыдуманные истории Думаю, каждому человеку, которому приходилось работать для киностудий — как сценаристу, или для журналов — как очеркисту или писателю, или для газет — как журналисту… Короче, каждому такому бедолаге ненавистно, как и мне, это вот выражение «Правда жизни»…
Дядя Вася и мама Сара. Невыдуманные истории В детстве я читал много книжек, а потому знал — слышал — читал — о знаменитом хоре мальчиков… Папском хоре кастратов… Некоторое время я даже волновался — у меня был приятель, который пел в хоре мальчиков то ли имени, то ли под управлением Свешникова…
Комментировать: Душка-Лапочка