Смерть превращает жизнь в судьбу.

В. Гюго

Традиция жертвенности одна из самых древних в истории человечества. Уподобляя богов самим себе, люди допускают возможность поторговаться с ними, а жизнь полагают самым ценным товаром. Их нисколько не смущает тот факт, что они предлагают богу то, что сами получили от него, а это все равно, что продать торговцу его же товар, за его же деньги. Неужто бог, чьи возможности они столь высоко оценивают, не может забрать себе жизнь сам, если уж она так ему нужна? Поэтому я думаю, что ничего толкового за всю истории цивилизации люди у богов не выторговали и все жертвы, понесенные человечеством, напрасны.

Кроме одной.

Эта история про «галилейского царя» уже 20 столетий будоражит умы людей, и причина, наверное, в том, что это единственный случай, когда не люди принесли жертву богам, а, наоборот, бог принес жертву людям. В назидание и искупление пожертвовал он своим сыном, обагрил его кровью руки людей, заставив их понять, сколь самоуверенны они в своих заблуждениях и пагубны в страстях.

Потому что чужие страсти всегда ярче собственных.

Например, «Страсти Христовы».

Мне трудно писать о фильме «Страсти Христовы» Мела Гибсона. Трудно потому, что я, в принципе, человек неверующий, для меня эта история больше мифологична, чем реальна, для меня она несет другой смысл и другое назидание. Для меня это просто история, такая же, как история царя Дария или императора Калигулы, пунических войн или Французской революции. Разве может быть смерть одного значительней смерти миллионов?

Кроме того, я всегда с недоверием отношусь к режиссерским работам актеров: удачных примеров немного — разве что Иствуд, да Шон Пенн. Если умножить это на истовый католицизм Гибсона и его слегка невменяемую работу в «Знаках», да принять во внимание весь шум, поднявшийся вокруг фильма, то мои ожидания можно охарактеризовать как тревожные. Опять же невольно напрашивалось сравнение с одним из самых моих любимых и интеллектуальных фильмов Скорсезе «Последнее искушение Христа», столь же скандальным и даже запрещенным Ватиканом.

Но все мои тревоги были развеяны первой же сценой фильма. Встревоженный Иисус мечется в Гефсиманском саду накануне своего ареста. Все ученики мирно спят после праздничного ужина, и лишь он не может быть спокойным, ожидание будущих событий тревожит Христа.

— Что с тобой, учитель? — спрашивает его проснувшийся Петр. — Может, мы должны бежать?

— Нет. Оставайтесь здесь. Смотрите, — отвечает Иисус и уходит в глубь сада.

— Что с ним? — спрашивает Петра подошедший Симон.

— Он испуган…

Мел Гибсон понял и показал главное: будучи сыном Бога как Учитель и Просветитель, Иисус должен быть принести жертву как человек. Как человек должен был страдать он, ибо только в этом случае сострадание стало бы составной частью жертвы. Страдание Иисуса в фильме — это СОСТРАДАНИЕ. Попытка Бога разделить земную юдоль с человечеством. Способ не столько вернуть человечество в лоно веры, сколько приблизиться самому к своим детям.

Отсюда и чрезвычайный реализм всего, через что пришлось пройти Иисусу в описаниях Завета и сценах фильма. И это не реализм боевика или военного фильма. Не кровь капает с экрана, но боль и страдание.

Крест — это сознательный выбор Иисуса из Назарета. Но это и выбор людей, его распявших. После выхода фильма на экраны крупнейшие иудейские религиозные лидеры обвинили Мела Гибсона в антисемитизме. Что ж, может, они и правы, фильм, действительно, полон антисемитизма. Но тогда и любой фильм о второй мировой — это фильм антинемецкий, французский «Королева Марго» — антикаталический, а «Бесы» Достоевского — антирусский роман. Возможно ли теперь, через века, переписать историю? Возможно ли изменить то, что уже произошло? В 37 или 38 году нашей эры, данные современных историков расходятся, еврейские священники, фарисеи, распяли своего соотечественника. И что предлагается сегодня? «Политкорректно» забыть об этом? Доказывать, что Иисуса распяли римляне? Но тогда это будет антиитальянский фильм! Он всегда будет «анти» какой-то. Потому что страдание и гибель Иисуса — это вовсе не проблема какой-то одной нации.

Это история всего человечества.

Я готов подписаться под каждым словом, произнесенным Папой Иоанном Павлом II, тем более что их всего несколько:

— Так это и было!