Голос из хора

Голос из хора

Голос из хора
Голос из хора
Предположим — что я родился бы в семье с музыкальными традициями…
Нет, не так…
Предположим, что я вообще родился бы — это первое условие.
Хотя, вот слово «предположим» — мне не нравится…
В нем есть частичка — «ложим», что всегда мне резала ухо…
Предположим — оставим другим, а для меня возьмем слово — «Допустим…»

Итак — допустим…
Именно.
Допустим, что я родился бы.
И не просто так — но в семье с музыкальными традициями…
Допустим?
Ну, зарываться тоже не станем — не сыном Гайдна, не племянником Шопена — а так, в средней инженерской советской семье я — допустим — и родился.
Но в этой — пусть и технократской семье — были музыкальные традиции.
Это — реально?
Конечно…
Правда, эта семья обязательно должна быть еврейской — ибо в каких еще семьях детей учили игре на скрипке с пяти лет, а потом — отдавали в технические вузы?
Тут и задумаешься…
Если допустить рождение в еврейской семье — надо же понимать и последствия…
То есть — много всего плохого, от которого хорошего только одно — возможность удрать из СССР в 70-е и — не постоянно, но с перерывами — в 80-е годы прошлого столетия…

.. Ах, как же это звучит — Прошлое столетие…
Прям, себя ощущаешь уже декабристом — ну, ты ж теперь из прошлого столетия… А для нас прошлое столетие — это был всегда 19 век…
2000 год?
Ну, все тогда считали — а, сколько мне будет в 2000 году?
Ясно было, что уже давно мы будем жить при коммунизме, и средний возраст умирающих приблизится к данным старца Мафусаила…
То есть — уже ясно было, что при коммунизме и Мафусаилу умирать не будет нужды — однако, интерес все равно был.
Абстрактный, конечно…
И получалось, что в 2000 мне будет 44 года…
То есть, старец Мафусаил — отдыхает, столько даже при коммунизме не живут…
Хотя при коммунизме и можно жить вечно — но не до 44-х же лет… Пора и меру знать…

Но — допустим, что я — как Христос — решил родиться в еврейской семье с музыкальными традициями…
Допустим — это еще не значит, что я уже согласился на данное рождение: это одна из возможностей, которую не грех и рассмотреть…
Скажем, Христос — он же согласился на свое рождение в семье, где мама — девственница, папа — импотент, а родной его папа — в виде голубя — делал нечто зоофильское с его мамой?
Ну, допустим — я бы тоже на это согласился…
И мне бы с рождения объясняли: мой папа — не папа, а папа мой — голубь, хотя и Архангел Гавриил, и мама моя — как была девственницей, так и осталась…
Я бы срочно загремел в дурдом — уже в детстве…
Допустим…
А чего тут допускать? От одной сотой такой истории — уже голова кругом…

Дурдом № 15. Г. Москва. У метро «Каширская».
Третий этаж здания, с виду похожего на школу — типовое такое здание, блочное..
Буйное хроническое отделение.
Свет днем, свет ночью, 6 санитаров у дверей.
Одежды нет — все голые, как в бане.
Не санитары — больные.
1 халат на всех — если нужно выйти в туалет — он ровно в 2 метрах от палаты — напротив.
Допустим — я бы туда попал…
Хотя — еврейский мальчик, да еще из семьи с музыкальными традициями… Ну, как ему попасть?
Ну, это — запросто.
Анекдот рассказал — и попал.
Не захотел учиться в институте — и родители туда засунули.
И еще — тысяча возможностей.
ТО есть — почти реальность.

Допустим?
Голова — остриженная под ноль.
Серые глаза, лицо бугристое, да и все бугристое — тело, руки, лицо…
— Мама меня в 5 лет отдала… — рассказывает он. — Или раньше — я не помню же…
А до того времени я в шкафу сидел — это редко, когда меня на балкон мама выводила…
Чтобы воздухом подышал…
И всегда — ночью, — так что я и не знал, что светло бывает: думал, что всегда темно…
А чего?
Когда света не видел — темнота тоже приятна — особенно, на балконе и с воздухом… Ведь в шкафу тоже темнота — но воздуха совсем мало…
Но она меня потом в детский дом отдала, мама — наверное, я большой стал, в шкафу места стало слишком много уходить на меня, а не на ее платья…
А я говорить не умел — ну, со мной же никто не говорил…
Да и слышал я разговоры только из шкафа — понимать научился, а вот говорить…
Мне же мама строго-настрого запретила голос подавать…
И дали мне диагноз — Олигофрен…
А с таким диагнозом — только по дурдомам…
Даже в школу для отсталых — ну, не берут…
Вот, так и жил я — в 19 лет отправили меня в Белые Столбы.
А я уже и говорить научился, и читать, и писать — хоть и с ошибками…
НО их же не пробьешь этим: сказано — Олигофрен, и все тут…
Ребята помогли — из умных, они мне и денег немного дали, и научили…
Умные ребята… Правда, я ничего не понял — они все о Советской власти говорили, что она плохая…
А что такое власть? Что такое — Советская?
По радио я слышал, что есть советский народ — живет он хорошо. Я за него рад. Но я-то — в дурдоме.
У нас одна власть — санитары, и я желаю советским людям их не видеть и не знать…
Да, они их и не знают — им же все там хорошо…
Ватник у меня был — я ж на огороде работал.
Ну, эти, умные мне и говорят — Беги, Вова.
Денег дали…
Я с трудом их понимаю, деньги — но бумажные, это больше, чем монетки…
Я им:
— Так, побежали вместе!
Они:
— Вова… Это тебя ловить не будут — не нас… Ты никому не нужен — и мы тоже не нужны никому… Но если мы убежим — нас будут ловить, поскольку мы, хоть и не нужны, но все же — нужны, для наличия отрицательного примера, а ты не нужен даже для примера — и потому ты беги, беги…

Они знают, что говорят — они жили в мире… А я — нет. И я им — верил, конечно же…
Ну… И убежал.
Дошел до станции, сел в электричку, как в Москву приехал — они мне объяснили — пошел в справочный киоск.
Адрес мамы мне дали через минуту.
Деньги были у меня — и я, как мне сказали умные — такси с шашечками поймал, адрес сказал — и поехал…
Деньги — я их знаю… Бумажка — она старше монетки…
Приехал я, поднялся по лестнице — и позвонил в дверь.
Открыла мне ее женщина.
— Мама… — сказал я…
И она меня тоже узнала. Да.
— Вова? — удивилась она, дрожа. — Не убивай меня, не надо!
— Да что Вы… Я просто приехал… Ой…
И я упал на ее плечо, плача.
Вообще, я никогда не плакал — а тут как клещами горло стиснули…
— Ты посиди на диване… — сказал мама. — А я пока позвоню тете Нине — она приедет, вина привезет, вкусной еды…
И я послушался — мама ведь…
Она знает, что мне надо…
Сел на диван — а слезы сами текут…
Нет, я не всхлипываю — мама же говорила давно, чтобы я голоса не подавал…
И я это запомнил.
Как и шкаф — вот он, тут и стоит…
И как я в нем мог умещаться?
А… Да… Я тогда совсем маленьким был…
А через 20 минут на меня навалились санитары…
Скрутили — и сюда…
Мама позвонила — меня и забрали…
Она хорошая, моя мама…
Только меня не любит, вот что…
Но разве можно любить по приказу?
Или — и приказа такого у нее не было?
Вот, жду теперь отправки в Белые Столбы… Только теперь мне оттуда не убежать — меня так засунут, что — хуже шкафа…

Выдуманная история?
Нет…
Допустим — я там был, в той больнице…
Тогда реально, что данный юноша мне рассказал историю эту — и я, его ровесник — изумился тогда его терпимости, некоей святости — ну, в нетрадиционном прочтении — и подлости всей этой ситуации.
Мне стало страшно: мир, который был несправедлив в мелочах, стал казаться монстром и чемпионом несправедливости…

Но я отвлекся…

…Еврейская семья.
Музыкальная культура.
Меня учат играть на фортепьяно…
Допустим…
И потом я вырастаю — становлюсь такой большой, чуть прыщавый, но очень трепетный и высокомудрый…
В Консерваторию меня взяли бы?
Нет, не думаю — там на вокальное отделение евреев брали редко…
Очень… То есть — никогда…
Значит, в Гнесинку надо идти было…
Там было реально проскочить…

Допустим — я и проскочил.
И даже — закончил.
Но я ж не Кобзон, чтобы на эстраде петь.
То есть — фамилии похожие, да и на эстраду я — с удовольствием, только Кобзон с такой фамилией может быть один: второго не дано…

История такая была — невыдуманная.
В МГУ тогда четкая установка была — евреев не брать. Это был 1974 год.
То есть, не брали и раньше — а тут вышла установка.
Это как на один замок — другой замок повесить и дать ключ только от одного замка…
И — допустим — поступало тогда на физфак много народу, но из евреев осталось 2 к финалу — некий Семенов Володя и Моисей Менделевич Гутман.
Он стал потом моим другом — без всяких там «допустим».
Можно было легко выгнать обоих.
Но декан посмотрел, подумал — и сказал:
— Этот самый Семенов — хоть и еврей, но скрытый. А мне — если уж брать — явный нужен. Так что — берем Гутмана — после него никто мне не скажет, что евреев я на свой факультет не беру!

Ладно…
Допустим, что я стал певцом…
Но на эстраде — мне, еврею, да и не Кобзону — кто даст петь?
Один мне путь — идти в хор…
Вот.
Так я и стал бы певцом в хоре.
Человеком, мыслью, деланием?
Нет. Только голосом — в хоре только это от меня и требовалось бы…
И я стал — просто голосом в хоре.

Допустим?

В хоре — хорошая работа: можно открывать рот, но не петь.
В нем столько народа, что тебя никто и не услышит, если поешь — точно так же, никто и не поймет, что ты разеваешь рот без голоса.
Классная работа…

Но если подумать — а в жизни что?
То же самое…
Хор поет славу Партии — а ты беззвучно открываешь рот, при этом Партию эту проклиная…
Как нам объясняли — «О, этот Эзопов язык…»
И опять врали.
Не было у нас Эзопова языка — было Эзопово же недоговаривание…

Допустим — проработал я в разных хорах лет 30…
Но всегда мечтал выступить с сольным концертом…
Ой…
Я ощущал себя несчастным от невозможности этого…
И — иногда плакал по ночам…
Но я плакал оттого, что не был никогда в дурдоме и не слышал историю преданного мальчика…
Хотя, и не так…
Допустим, во мне было бы сопереживания на мизинец, и попади я в дурдом, и встреть того мальчика, дважды преданного своей матерью — я не примирился бы с собственной жизнью?
Я бы начал обожать свою жизнь простого хориста, я бы таскал свою папку из тесненной черной кожи — с гордостью, я бы начал иногда подавать голос во время торжественных мероприятий…
Или — не стал бы — считая, что за зарплату петь нельзя, а можно — только открывать рот…
То есть, это была бы совсем иная история — не эта…
А эта…

…Допустим, что я бы дослужился до пенсии…
Мне бы подарили адрес из кожзаменителя, керамическую сову, похожую на ястреба и запонки из нержавейки…
И еще — прочитали бы стихи одного из наших, хоровых рифмоплетов, типа:
Он долго пел — Как он умел… А после — волос поседел. И он опять не начал петь — а стал седеть, седеть, седеть…
Ну, или иную ахинею бы кто написал …
Все одно — ахинея…

Допустим — я даже слезу бы уронил…
Ну, так провожают, так красиво, с такой любовью…
Я бы плакал и смотрел, чтобы от торта мне отрезали самый большой кусок…

Странное дело…
Торт — он ведь не стоит состояния: пойди, купи его — да и съешь в одиночку…
Нет.
Тут важно — чтобы тебе его подарили, и пропели над ним нечто, похожее на песню-молитву…
Тогда — это уже не торт, а нечто от хлеба в причастии…

Допустим, что я это все пережил — и уже на пенсии начал петь.
Соло.
Меня никто не слушал, конечно — а самые близкие мне люди затыкали бы уши и кричали:
— Нет! Не ори! Не надо! Прими таблетку от нервов!

Пусть и так.
Но я пел бы — соло…
Впрочем, тренировка — выше амбиций: я привык петь в хоте, а потому и мои сольные концерты сразу же становились частью здорового репертуара…
Я всегда прел в хоре — и даже в одиночестве, продолжал хор, участвовал в нем, пребывал…

Допустим — я потом умер, лет в 80.
Это даже много — но зачем тут скупиться?
80. Или — даже 84…
Венки от двух министерств, представитель месткома, крематорий…
Речи еще — без них не бывает.
— Он, когда его голос звучал в хоре…
И тут — понимание не исключительности, нет…
Наоборот…
Ну, а если бы я не пел в хоре?
Ой, сплошной ужас. Да?
Нет…
Если честно — не пел бы, так никто и не заметил: я ведь не пел в хоре — только рот открывал. Так-то вот.

Допустим — что я так и умер.
И — говорились речи, а я лежал в гробу и ждал мига своего сожжения.
Боялся?
А чего уж тут бояться, когда все — очевидно?

И — допустим — я попал после смерти куда-то, чему названия нет, но его называют по-разному: адом, раем…
Ну, попал я в некое пространство — что одному Бардо-Тёдль, а другому — говно на палочке…
Посмертное состояние души — так это, вообще, называется…
Святых Петров там нет — какие-то ханыги шастают с ключами и просят взяток.
Допустим — я и не против, чтобы взятку дать: нечем — вот в чем вопрос.
Но ханыги сговорчивы:
Нечем платить — запиши в долг, а мы тебя проведем теми тропами, что…

Допустим, я согласился — и попал в рай…
Я начал отдавать ханыгам и кур, и зайцев, и индюков…
Надо за все платить цену…
Но совесть начала меня терзать…
А потом я вспомнил строки Хайяма-суфия, который говорил о том, что ему не нужны временные прибежища в раю…
Он, Хайям, ощущал рай — временным…
Допустим, что он был прав:

…Дальше — заглядывать глупо…
Допустим — я переродился в буддистского монаха. Или — в чиновника, или — в удачного лавочника, или в неудачливого вора-рецидивиста.
Это будут только голоса их хора…
Их много, очень много — этих голосов, что выходят из моего горла…
Голосов — много. Хор — один. Многоголосье…

Я много пережил, со многим остался не согласен, многое возненавидел в этой жизни, многое — полюбил…
Или я был всегда кем-то, кто и не жил никогда — а просто представлял себе течение этой жизни?
Этот кто-то всегда хотел страдать за того, кто страдает, быть счастливым за того, кто счастлив…
Именно он и создал мир…
Чтобы жить миллионами жизней в этом мире…
Он этого очень хотел…
Но не хочу я забывать одного: создав хор, он так и остался в вечности — только голосом из хора…

Отметить: Голос из хора

Материалы по теме:

Жизнь — дорога Памяти Сергея Довлатова На закате империи брат числился в жд техникуме на отделении «Вагонное хозяйство». Отличником учебы не был по причине некачественного разливного пива и дурного влияния среды.
Период становления Уже несколько раз я брался за перо, намереваясь затронуть эту тему, да все откладывал на потом — не время еще, рано!
Накануне (Из сборника «Северное сияние») Тургеневым я зачитывался в детстве — лет в 10. Моя мама была человеком очень романтичным и лиричным, но даже она стала опасаться за мое душевное здоровье, когда увидела меня на диване с томиком Тургенева в руках…
Комментировать: Голос из хора