Гонорар

Гонорар

Гонорар
Откровенно говоря, радость была менее чем мимолетна. Да, объемистая повесть закончена, поставлена точка, закрыта страничка тетради. Но голод со вчерашнего вечера назойливо намекал на свое присутствие в желудке, кишках, во рту молодого Свиристелова. Единственный способ победить этого неумолимого противника — напечататься и получить гонорар. Вернее, для начала, задаток.

Но гастрономические невзгоды не могли заставить Свиристелова отдать свое дитя пера и мысли в какое-нибудь издание для заворачивания рыбы. Хотя парочка бульварных альманахов после атаки Свиристелова наверняка взяли бы в набор его творение, перспектива красоваться по соседству с каким-нибудь дешевым поэтом-басноплетом Тер-Чесноковым приводила Свиристелова в состояние второго дня запоя — жить хотелось все меньше. Если к высокому моральному уровню прибавить то, что после публикации Свиристелов традиционно любил отужинать у Савортского, а Кофулечка все чаще намекала на недурственные серебристые часики, то понятно, что и сумма, которую ожидал получить Свиристелов, должна была что-то представлять собой. Вышеуказанные издания не могли похвастаться чем-то подобным, тот же Тер-Чесноков несколько раз был замечен в октябре в зеленых замшевых сандалиях, не провоцирующих на завистливые взгляды.

А Свиристелов пожить любил. Пусть даже три дня, а потом месяц слушать, как, словно котенок, урчит живот.

Предаваясь думам о дальнейшей судьбе детища, Свиристелов, словно сомнамбула, шатаясь, подошел к холодильнику. Дверца гостеприимно раскрылась. Последний кусочек сыра с корочкой ржаного старательно, но неубедительно сыграли роль завтрака, полностью со своими функциями справился только чай, который в жестяной банке каждый месяц присылала бабуля. Бабуля, прыгая по болотным корягам, сама отыскивала (в свои-то 80!) какие-то травы, высушивала и присылала их Свиристелову. Может, поэтому, несмотря на «спартанский» образ жизни, щеки у Свиристелова всегда вводили в заблуждение своим румянцем.

Позавтракав, Свиристелов отправился на улицу, прихватив с собой папку с рукописью. Минув ворота двора, Свиристелов предстал перед прохожими во всей своей красе: черный в мелкую полоску, расстегнутый пиджак, лиловые выглаженные брюки, в тон шейному платку, слегка собравшемуся под воротничком тонкой пастельной рубашки, и шевелюра густых пепельных волос, поэтически разлетевшаяся, но вполне гармонировавшая со зрелым майским утром. Но улица не отреагировала на появление полубога и через минуту серая каша прохожих, как могла, стала скрывать эту «фиалку весны».

Свиристелов не сопротивлялся, он даже не обратил на это внимание. Проходя мимо газетного киоска, Свиристелов бросил взгляд и вдруг остановился как вкопанный. Словно смеясь над убогими картонными собратьями, на витрине стоял абсолютно черный журнал. По его виду сразу было понятно, что он очень дорогой. Спрашивать о цене не хотелось, Свиристелов и так был уверен, что она ему не по карману. Он на мгновение закрыл глаза и представил, как его имя проступает на дорогой бумаге четкой типографской краской, проступают его буквы, строчки, и все это обернуто в красивую черную обложку. Мечта была настолько явственна, что как только Свиристелов открыл глаза, у него сразу же испортилось настроение.

В такие периоды Свиристелов брел к своему старому школьному товарищу, работавшему в гастрономе «Аксайский», и разделял с ним горечь грузщицкого самогона.

Поднимаясь по лестнице родного подъезда, Свиристелов сквозь шумы минувшего вновь услышал до боли знакомые ноты голодного урчания желудка. От этой невыносимой музыки захотелось перевеситься через перила и, пролетев три пролета, влипнуть головой в цементный пол. Но ноги разъезжались, руки не слушались, из глаз катились слезы, и после нескольких бесплодных попыток Свиристелов побежденно плюхнулся на ступеньку, всхлипнул и уснул.

Утреннее чириканье воробышков отдавалось скрежетом чугунных ворот по бетонным плитам в голове Свиристелова. Он устало поднялся со ступеньки и, опираясь на стену, побрел к двери. Автоматически вставив ключ и провернув его, Свиристелов навалился на дверь. Скрипнули петли, Свиристелов ввалился в темный коридор. В привычную какофонию звуков, сопровождающих прибытие домой, подмешалась новая очень тихая нотка. Но опухшее ухо услышала это короткое царапанье по паркету, и, включив свет, Свиристелов обнаружил на полу возле порога маленькую черную открытку, сложенную пополам. Как только пальцы прикоснулись к бумаге, Свиристелов чуть не рухнул на пол. Сомнений не было, это от них. От Них! Но как Черный журнал узнал о том, что Свиристелов узнал о Черном журнале, как они узнали, что Свиристелову хочется у них напечататься, что Свиристелов вообще есть на белом свете?

Развернув, Свиристелов прочитал рукописное: «Вы тоже нам подходите». И прекрасным шрифтом и качеством: «проезд Двух Голов, 4, 2 подъезд.» Путаясь в горе домашних тапочек, отталкивая двери, Свиристелов помчался в свой кабинет. В дубовом бюро, под кучей хлама, он все-таки разыскал карту города. Открыв перечень улиц, он стал шарить глазами по списку. Проезда с таким названием не было. «Чертовщина какая-то» › подумал Свиристелов и сразу же в этом убедился. «Проезд Двух Голов — сектор Б-5» › гласила надпись, подчеркнутая черной тушью.

Был полдень, когда грюкающий трамвай выплюнул Свиристелова из своей тесной утробы на повороте улицы. В рекордное время Свиристелов преобразился, одев свой лучший светло-бежевый костюм, лаковые туфли — подарок Кофулечки и галстук в бледно-розовую горошину. Он без труда нашел уютный проезд. Черная доска из мрамора ясно определила путь Свиристелову. Дверь легко поддалась и Свиристелов оказался в черном зале.

Все было черным и кое-что блестело отполированными поверхностями — каменный пол, мягкие диваны, стол консьержа и он сам, за исключением воротничка рубашки и ряда белоснежных зубов в слегка хитроватой улыбке.

Ни слова не говоря, консьерж знаком указал Свиристелову следовать за ним. Что-то мрачное закралось в Свирестелова и ноги стали чуть-чуть подкашиваться. Он еле поспевал за черным квадратом спины провожатого. Минув два черных коридора, они остановились перед дверью с черной табличкой в центре, на которой ничего не было написано. Но Свиристелов почувствовал, что за ней находится Главный.

Консьерж открыл дверь, но сам остался в коридоре. Яркий свет ударил по глазам, дверь подтолкнула в спину и Свиристелов оказался внутри. Через несколько секунд глаза смогли видеть и Свиристелов стал осматриваться. Он стоял в абсолютно белом кабинете — белый стол с белым письменным прибором, белыми часами и стопкой бумаги, белые папки на белой этажерке, белый кожаный диван и два торшера, стоящие на белом каменном полу. Довершал ансамбль альбинос в, разумеется, белом костюме, который жестом указал ему на диван. Он собирался что-то сказать, но тут из двери за этажеркой вышел жутко похожий на первого, второй альбинос, точно так же одетый, и по пути к выходу, бросил первому скороговоркой:

— А, Свиристелов уже пришел, очень хорошо. Расскажите ему об условиях, подготовьте контракт и все необходимое.

Дверь хлопнула, и это вывело Свиристелова из краткой комы. В голове сразу же засуетились вопросы: «Откуда они меня знают? Что за контракт? Какие еще условия?». Скрывать чувства у Свиристелова, видимо, не было сил. Во всяком случае, альбинос за столом улыбнулся Свиристелову, словно фокусник, и доверительно начал:

— Не волнуйтесь, господин Свиристелов, сейчас я Вам все объясню. Вы уже поняли, где находитесь. Я не буду повторяться. Вот здесь, — он указал на одну из белых папок на этажерке, — все ваши публикации, а здесь, — он хлопнул по папке на столе, — то, что никто не взялся опубликовать. Там же подробная Ваша биография. Мы достаточно досконально изучили Вашу жизнь. Естественно, Вы спросите, для чего?

Он открыл белую шкатулку и предложил сигару. Свиристелов взял, нервно покрутил и прикурил от зажигалки из слоновой кости. Альбинос, выпустив колечко, безусловно, белого дыма, продолжил:

— Наш журнал является самым уважаемым во всем мире. У нас печатались лучшие умы в литературе, их лучшие произведения. Внимательно изучив Вашу последнюю повесть, — при этом у Свиристелова сигара чуть не выпала из пальцев, — мы пришли к выводу, что ее надо опубликовать? Но для этого Вы должны согласиться на наше главное условие.

Свиристелов почувствовал в воздухе запах крупного гонорара, запах обедов у Савортского, вокруг пролетали стаи серебряных тикающих часиков для Кофулечки, вокруг стояли какие-то пьяные от счастья и не только, лица, да мало ли что?! Но сперва нужно выполнить какое-то их условие. Свиристелов расклеил пересохший рот и выпалил:

— Что? Что я должен сделать?

— Видите ли, — немного застенчиво продолжил альбинос, — те, кто опубликовался у нас, ежемесячно получают… — он назвал сумму, которая вызвала у Свиристелова настоящее головокружение (какие там обеды в этой богадельне Савортского, какие часики, какая, черт возьми, !),- но для этого вы должны навсегда перестать писать. Разрешается писать только письма, дневники и подписывать какие-либо бумаги. Также пресекается надиктовывание. В противном случае Вы лишаетесь не только выплат, но и жизни, — совсем сухо закончил альбинос.

Свиристелов не долго раздумывал: «Зачем мне нужен этот хлеб, если я могу скромно довольствоваться «рябчиками и ананасами.»

— Я согласен.

Альбинос протянул ему папку с контрактом, двумя копиями и черной книжечкой

— Это удостоверение, по которому Вы сможете получать деньги в любом банке, сберкассе или в наших отделениях, которые находятся по всему миру. После того, как Вы поставите подпись, книжечка Ваша.

Размашисто поставив четыре закорючки, Свиристелов вопросительно взглянул на альбиноса, взял книжечку и копию договора и вышел в коридор. Там его дожидался все тот же улыбающийся консьерж.

— Проведите меня к кассе, — не успел закончить Свиристелов, как консьерж уже направился по коридору.

Через красивое окошечко, неожиданно открывшееся в стене, Свиристелову выдали изящный кожаный саквояж.

Выйдя на улицу, Свиристелов тотчас поймал такси и поехал обедать. Никого из старых друзей-писак, а более всего, Кофулечку, видеть не хотелось. Обед радости тоже не принес, кухня Савортского определенно раздражала, но Свиристелов все сидел и сидел.

Через четыре часа он, бросив квартиру, Кофулечку и все, что напоминало о прошлом, умчится в Испанию. Через месяц он собственноручно откроет двери собственной виллы возле Гибралтара. За пять последующих лет хороводы из женщин, так желающих его и воспевающих его, опостылят и не оставят после себя ничего, кроме кладбища из фотографий с подписями на письменном столе. Вскоре, после удара молнией, сгорит половина поместья и Свиристелов, инсценировав собственную смерть, станет путешествовать по миру инкогнито. Еще два года неизвестно что будет держать его на южном берегу Франции.

Через двадцать два года и один месяц он сойдет с ума во сне. Сойдет с ума от тысячи образов, явившихся к нему и сказавших на разные голоса: «Ты променял нас, своих детей, променял нас, своих друзей, на черную книжечку.»

Через одиннадцать дней после этого, через двадцать два года, один месяц и одиннадцать дней, как все это началось, он умрет в палате клиники для душевнобольных. Возле его кровати найдут черную книжечку, в его руке будет намертво зажата ручка, а на листке бумаги рядом написано: «Однажды».

Отметить: Гонорар

Материалы по теме:

Лес. Подмосковье. Первые заморозки Осень наступила, отцвела капуста. Воскресная прогулка по чахоточному подмосковному лесу.
Небо Еду как-то в поезде, смотрю в окно, любуюсь пейзажами — поля, чуть дальше лес, небо. Все как всегда. Но, замечаю, к эстетному чувству созерцания природы добавляется нечто постороннее…
Наши яйца-2009 Христос воскрес, господа товарищи!
Комментировать: Гонорар