Грибное место

Грибное место

Грибное место
«Следи за числительными!»
Э.Б.Морайа
— Один раз в год мы с друзьями ходим в баню… — бормочу про себя рефрен известного фильма, едучи на графском Паджере за самим же Графом в пансионат. — Остальное время мы с друзьями ходим грязными…

Они вот в баню. А мы — за грибами. Один раз в год в бабье лето. В золото, так сказать, лесов. И что удивительно, главное, никто это никакой традицией не прописывал. Оно само, видимо, как-то… Мы, это Эдик, Никитин, Граф и я. Ну и всякие сопутствующие не-грибники. Жёны, дети…

— Жаль, — думаю, — псину дома оставил… Для таких дней она и живёт…

Но нельзя Акари взять. Графский вумен, Вероника, имеет неосторожность страдать аллергией на собак. И на некоторых Графских друзей, кстати…

Опаздываю, как всегда. Наконец, проезжаю я шлагбаумами пансионатовскими (Граф заказывал пропуск), охрана, менты, опять шлагбаумы. Набираю из машины.

— Я на подъезде, — говорю. — Спускайтесь.

Подождать, разумеется, всё равно пришлось. Первой выскакивает Вероника.

— Как вам с погодой-то повезло, Кирюх! — кричит.
— Какая смешная ты, — говорю, — ненакрашенная… А почему «вам», а не «нам»?
— Так я же не еду, Кирюх! У меня ангина!

Ангина у неё, а отдувается моя собака. Утром, думаю, нельзя было сказать? Всё равно ведь звонили-будили…

— Но шашлыки вы сюда приезжайте делать! Там погуляете, пособираете, а костёр и в пансионате прекрасно можно развести!
— Ладно, — говорю, — конечно.

В данной ситуации совершенно не важно, чего говорить. «Конечно», «обязательно», «всенепременнейше» или даже «обещаю», «зуб даю» или «бля буду». Результат-то всё равно один. И мангал у меня давненько в багажнике отдыхает…

— Дааа, хороша погодка! Жару обещали! И как это вам так быстро удалось договориться? С вашей-то оперативностью…
— А ты считаешь, мы только к первому снегу могли бы успеть?

«Действительно, как? — думаю внутри. — Где-то она и права». С нашей-то оперативностью… Началось всё несколько дней назад в бильярдной… Катали мы с Графом шары, катали. Уже всё и вся обсудили. Как водится, я проигрываю. Куша три…

— А давай за грибами сходим! Мы же в пансионате живём. В субботу.
— Не выйдет ничего, — говорю.
— Почему это?
— С собой к тебе я собаку взять не могу, так? Оставить её мне не на кого. Ща, постой, дуплета в угол… Сложно, но очень хочется… Танька с дитём у родителей в Питере. Акари же за ночь весь дом на уши от тоски поставит. Сам знаешь… Да и погулять с ней надо… Твой удар…

Граф склоняется над зелёным сукном.

— А и не надо с ночевкой. Свояка в угол. Утречком в лес заедем, поползаем, костерок пожжём. К вечеру свободны. Выставляй.
— Зашибись ты придумал, — говорю. — Не выпить, ничего…
— А выпьем вечерком в Москве все вместе. Грамотно ты убрал. Не видно ни хрена. У меня, кстати, пара доз есть.
— Этого урожая?
— Нее, те ещё, помнишь? Прошлогодние… Какой там счёт?
— Они не закуксились ещё?
— Не думаю… А ещё лучше, всех созовём! Никитин, говорят, места классные знает. Чёрт, ну что я творю?!
— А вот это уже точно не выйдет. Спасибо за подставку. Ээээ.
— Почему это не выйдет? Хороший удар.
— Мне бы этого в угол загнать…
— Почему не выйдет, я тебя спрашиваю?
— Чёрт, не пролез. Лузы какие-то маленькие…
— Почему не выйдет, в конце концов?
— Хрена ты до меня докопался? — говорю. — Думаю, что не выйдет и всё! Все слишком аморфные стали. Дела разные…
— А я уж думал, обиделся кто-то на что-то…
— Да я-то откуда знаю? Так брякнул, а ты меня пытаешь… Кстати, что не бьёшь? Твой удар.
— Да уж, все действительно стали староваты… А ты сам-то как?
— Давай, — говорю, — в пятницу созвонимся… Там будет видно.
— Давай. Свояка в центр. Партия. Ещё будешь? Пять в мою…

Разумеется, на следующий день звонит Никитин.

— Есть, — говорит, — идея! В лес сходить на выходные…
— Ты Графу-то, звонил? — спрашиваю.
— Нет. А что?
— Позвони. Встретишь родственную душу.
— Что, тоже хочет? И Эдик набивался… Я как раз и жену возьму, и дочку. В воскресенье.
— Граф говорил про субботу…
— В субботу я не знаю…
— Короче, — говорю, — звони Графу, и сами с ним договаривайтесь. Мне всё равно, в какой день идти. Сообщите потом только…

И конечно же через три часа звонит Граф:

— Ну что, поедем завтра?
— Тебе Никитин звонил?
— Нет, а что?
— Они с Эдиком тоже в лес рвутся.
— Вот видишь. А ты говорил…
— Ничего я такого не говорил!
— Ладно, ладно…
— Они, кстати, рвутся-то рвутся, но в воскресенье. На этот предмет ловят тебя…
— А ты?
— Мне всё равно…
— Хорошо. Я их поищу. Кстати, ты нас захватить не сможешь из пансионата? А то неохота мне на Лянче по лесам шариться…
— Ладно, не вопрос.
— Тогда пока. Если договоримся с Никитиным, завтра утречком позвоню, разбужу!
— Эй, стой! — кричу. — Если завтра ехать, ты не хочешь мне сегодня позвонить?
— Да какая тебе разница, в сущности?
— Огромная, — говорю. — Определяющая просто! Тут-вон напротив Петро у меня сидит. И для меня завтра с утра будет огромная разница, сколько я сегодня пива выпью: ящик или три…

Но мы отвлеклись. Короче, бросили мы с Графом Веронику, прыгнули в машину, покатили.

— Что-то вид у тебя неважный? — удивился Граф. — Я же тебе вчера перезвонил…
— Было уже поздно… — говорю.
— Хочешь, я за руль сяду?
— Не надо, — говорю. — Только за него и держусь… Куда ехать-то, где встречаемся?
— Возле первой заправки на каком-то Пятницком шоссе. Дальше Никитин будет дорогу указывать. Он же с Эдиком ездили уже. Спецы по грибным местам.
— Слушай! — вспоминаю я, — А шашлык? Про шашлык-то забыли!
— Не забыли. Они купят. Обещали. Заедут на рынок и купят.
— И какой? — спрашиваю.
— Рынок Даниловский. Шашлык рыбный. Мы договорились, что рыбный. Говорят, это была твоя идея…
— Зашибись! А с кем ты договаривался?

Граф смеётся. Никитин, по небрежению условностями, легко может осетриний шашлык сосисками заменить. А Эдик, хотя бы из боязни показаться нетонким, исполнит всё в лучшем виде.

— С Никитиным, с Никитиным, — говорит Граф. — Но десять раз повторил, что Эдику уже всё тоже известно! Наврал, конечно же.

Пиу, пиу, — запетюкал сотовый телефон.

— Да, здорово, Эдик! — говорит в трубку Граф. — Мы? Что значит, где мы? Мы где, Кирюх? — это уже ко мне. — Молчит. Когда выехали? С полчаса… Кто за рулём? Сейчас посмотрю… Кажется, Эдик, никого у нас нету за рулём. Кирюхино похмелье у нас за рулём. Ага, с Петрухой. А что это у тебя за голоса девичьи в машине? Что? Никитин взял Наташку? Слышь, Кирюх, Никитин с дочкой поехал. Ой, Эдик, это не ты ли?

Граф, всё ещё держа трубку у уха, выкатывается из машины и бежит обниматься к стоящему на обочине с такой же трубкой у уха Эдику. Один из приколов обладания мобильным телефоном, кстати. Увидеть неожиданно того, с кем разговариваешь. На секунду сдвигается картина мира.

Я же парканулся за Эдиковым джипом. Он точная копия Графского. Та же двудверная модель, тот же цвет, те же тонированные в ночь стёкла, те же диски. Даже год выпуска, объём двигателя и количество навесных фонарей совпадают. Настолько полная идентичность, что улыбаются сидящие на стоянке в слоноподобном Навигаторе подмосковные бандиты, провожают глазами потревоженные по дороге гаишники, цокают языками на дешёвой трассовой заправке наливальщики в фартуках, поворачивают головы и раскрывают рты потрясённые бесконечным нашим деревенским автопробегом местные жители.

— Да они у вас что, плодятся что ли? — закричал какой-то плотный мужичок в резиновых сапогах и с красным от деревенского поддавания лицом. — В следующий раз три будет? — а у меня от этой победительной красноты с новой силой просыпается подзабытое похмелье.
— Дедуфка! Дедуффка! — выпрыгнула из Эдиковой машины Наташка.
— Кажется, это Никитинский тесть… — говорит Граф. — И Никитинская дача…
— Угу, — говорю. — Заместо грибов, картошку будем собирать…

Дело, однако, завертелось быстро. Вдобавок к сияющему деду с Наташкой на руках появилась из деревянного дома Никитинская радостная тёща, какой-то «дядя Боря» с передвижной бензиновой бороной, вихрастая потрёпанная дворняжка, пятнадцать штук (я пересчитал) переваливающихся гусей… Мы все тоже повылазили, жмём руки, улыбаемся.

— Если кто, мужички, знает, — говорю тихо, — как свернуть гусю лапчатому голову, то я знаю, как приготовить совершенно нехилое жаркое…
— Куртки, корзинки, кепки, сапоги кому-нибудь нужны? — спрашивает Никитин.
— Грибы-то, грибы в окрестности где есть? — интересуется у дядь-Бори Граф.
— Грибы-та? — словно недослышит дядя Боря. — Грибы есть… Вдоль просеки мусить. Где ЛЭП…
— ЛЭП? Это в Орешках? — демонстрирует избыточную географическую осведомлённость Эдик.
— Можно и в Орешках, — соглашается дядя Боря. — Я правда сегодня докуда не ходил. Вот добороню… Я и вам уже, Андрюх, всё наборонил… — прыгает мысль у дяди Бори.

Андрюха благодарно кивает. Дяди Борино лицо несет на себе тот же самый оттенок красного, что и у тестя.

Мы переодеваемся, переобуваемся, преображаемся. Андрюха в телаге и кирзачах (нет, мол, в лесу лучшей обуви). Эдик достаёт и стряхивает свою мадьярскую кепку-фуражку с опускающимися ушами (у меня на книжке Швейк изображён точно в такой). Граф наряден, как будто собрался играть в лесу в крикет. Ну а я… Я, конечно же, в любимых штанах и свитере, в которых я гуляю с собакой. Гуляю с собакой, прыгаю с парашютом… и вот — хожу за грибами.

— Ну что, пошли? — дирижирует Эдик.
— Ты чего это? — поражается Граф. — Поехали на машине! Чуешь — ветерок! А значит, может пойти дождь. Ты как считаешь, Андрюх?

Они спорят и машут руками, а я занят. Я выкручиваю из найденной в машине белой, в домотканном одеянии, Риохи упругую и упорную, ароматную пробку.

— Это я под рыбу купил! — кричит мне издаля Граф.
— Отлично, — говорю. — Считай, что я начал подготовку.

Белая Риоха, забытый вкус! Лимон, абрикос и мёд. И, может быть, немножко арбуз.

Под страдающим взором Графа приложились все (включая его). Никитин, впрочем, быстренько дзынькнул пивной пробкой. Из Эдиковой машины перекидали шматьё в нашу.

— Я за руль, Кирюх, ладно? — спрашивает Граф, — Очень хочется по бездорожью погонять…
— Садись, — говорю, — конечно. Мне уже отриохело.

Похмелья, как такового нет. Осталась только тягучая, ливерная, неумирающая тоска, наведённая ошибочным, Петькой притащенным отечественным пивом. Но куда уж теперь? Тут никакая Риоха не справится… Никитин с Эдиком лезут назад, я хлопаю дверцей, Граф, буровя деревенскую тишину, отваливает.

— Наташку решил не брать? — оборачиваюсь к Никитину. — Правильно…
— Она бы через час рисковала нас не узнать… — размышляет вслух Граф.
— Направо, теперь налево, правь на ту деревню, Лёх! — командует Эдик.

Мы несёмся, разгоняя кур. Просёлок, гравий, потрескавшийся асфальт. Снова просёлок.

— Тут где-то съезд должен быть, — говорит Никитин.

Теперь мы едем по полю, по накатанной колее. Паджеро весело прыгает, словно наконец-то почувствовал себя в своей стихии.

— И вон у тех кустов — стоп, — говорит Никитин. — А вон там ЛЭП.

Только ни фига мы ни у каких кустов не останавливаемся, и Граф по едва видимой тракторной колее, повинуясь джипу, рубится прямиком в лес. И сразу в грязище теряет скорость.

— Зачем? Зачем? — кричит Андрюха. — Ты из машины собрался грибы собирать?
— Ничего… Поглубже заедем… — скрипит, сжавши челюсти, Граф.

Но надежды всё меньше. Тракторная колея раскрывается непрерывной чередой покрытых рязкой луж, джип кренится, и в самый неподходящий момент Граф трусит, жмёт на тормоз.

— Зашибись, — говорю. — Покатались. Давайте хоть вылезем, что ли? Полегче будет.
— Не дрейфить! — кричит Эдик. — Он выйдет! Лёх, врубай второй мост! Без толку? Вырубай дифференциал! Ручку вперёд!
— Я так никогда не ездил… — стонет Граф.
— Заодно и поучишься, — мрачно комментирует сзади Никитин. — Кирюх, хочешь пива?

Грязь столбами летит из-под буксующих колёс, ошмётками оседает на капоте, стёклах и внешних зеркалах. Вперёд. Назад. Вперёд. Назад. Но, кажется, дело движется. Графин враскачку, пятясь, выводит машину из леса.

— Я не вижу ничего! — кричит. Я приоткрываю дверцу.
— Если будешь ехать только назад прямо, ничего плохого не случится.
— Закрой дверь, Кирюх! — кричит Эдик. — Обломаем об дерево!

Мы стоим на траве под теми самыми Никитинскими кустами. Оглядываемся, оцениваем Паджеру, крутим носами. Когда-то давно Акари, гуляя по деревне, умудрилась свалиться в выгребную яму. Пахла она примерно так же… Хотя нет. Немного, даже, получше…

— Хули зырить, марамуля? — улыбается Никитин. — Где твои наркотики?
— Сразу и закидываемся? — говорит Граф.
— Давай. Чего ждать? Резвее начал, быстрее кончишь… За руль ведь потом, — говорю.

Граф колдует с газетными пакетиками. Рассыпает содержимое в прозрачные пластмассовые стаканчики. Подходит и отдаёт каждому. В стаканчике серой горкой на дне коричневенькая труха. Когда-то это были грибы. Ножки, шляпки… Ничего этого сейчас, через год, не видно.

— Ты уверен, Лёх, что это то самое? — спрашиваю, — Может, сыпанула Вероника чего из пылесоса? А мы тут все тащиться будем…
— Я не буду, — вдруг отклоняет Эдик стаканчик.
— Ты чего это, додик? — поражается Граф.
— Совсем совесть потерял? Нам за тебя отдуваться? — это Никитин.
— Не ломай компанию, — подвякнул я.
— Сказал, не буду. Не буду — значит не буду! — и сделал такое неприступное обижено-детское лицо настоящего мужчины.

Граф рассыпал содержимое Эдикового стакана по нашим.

— А чай? — вспоминаю я.
— Всё запасено, заготовлено, — улыбается Граф и достаёт из своего огромного крикетного баула серебристую гильзу маленького не-китайского термоса. Подходит опять. Льёт несладкий зелёный чай.
— Ну чего, ренегат, — я поворачиваюсь к Эдику, — у тебя последний шанс.

Эдик только машет рукой, отходит. В принципе, он прав. Это как жениться или не жениться. Советчиков не бывает.

— Надо дать чуть-чуть настояться, — говорит Граф.
— Сколько?
— Минут семь…

Мы расходимся со стаканчиками в разные стороны. Потихоньку начинаем отхлёбывать. Я зубами размалываю материю, пью посеревшую жидкость. Нахожу хвойную иглу, хочу выбросить, но потом узнаю узенькую, как гнутая серебряная игла, грибную ножку. Съедаю и её. По вкусу грибы, как ни удивительно, больше всего похожи на грибы.

— Первое, что я сегодня ем, — вспоминаю я.
— И хорошо, — отзывается Граф. — Быстрее возьмёт. Давай-ка я тебе ещё чаю подолью? — он смывает со стенок прилипшие грибные фрикции. Потом видит, что Никитин собирается выбросить свой такой же непрозрачный стаканчик в кусты, останавливает. — Ты чего, Андрюх? Это же самое ценное… — льёт и ему.

Мы собираем стаканчики, возвращаемся к машине. Я засекаю время. Оно потом будет оттягивать. Если станет страшновато. Всегда можно взглянуть на часы и определить, на какой стадии находишься. И когда станет легче… Эдик из горла допивает испанское вино.

— К рыбе! К рыбе! — кричит Граф. — Оставь вино для рыбы!
— Хули для рыбы, Эдик? — спрашиваю. — Оставь уж лучше для меня…

Теперь нам в лес. Я рассовываю по карманам ключи, деньги, документы. Лес ведь. Неизвестно, где выйдешь… А ещё нож, зажигалка. Сигареты. Никитин в корзинку укладывает пару бутылок пива. Ну что, идём?

***

Нормальные грибники в лесу стараются расходиться, разлучаться. Назначают место и время встречи. Но то нормальные… Мы же грибные грибники. Серая субстанция держит нас вместе. Поэтому в лесу ходим строем, цугом. Вот так это можно изобразить:

Э, Никитин,
д          Графин,
и                    Кирилл.
к

Или так, по компьютерному: 0111 (Эдик, Никитин, Граф, Кирилл).

Первое, что я делаю в лесу, это выламываю себе этакую трость. Дело в том, что не страшно вовсе не найти грибов. Неприятно найти гадюку. Я натыкаюсь очень удачно на поваленную через тропинку небольшую ель. Повалена она не на землю, а на другие какие-то ветки, посему высохла до звона, до арбузной неупругой крепости. С неё уже ушёл клей. Ломать трость в лесу просто. Ногой обламываешь верхушку. Толстую нижнюю часть с размаху отстреливаешь в сторону об какой-нибудь первый попавшийся пень. Об него же обламываешь неуклюже торчащие ветки. Грохоту, конечно, много. Но грибы не олени, в лес не убегут.

— Чего это он? — слышу, переговариваются сзади. — С глузду двинулся?
— Да так, мастерит себе кое-что, — авторитетно поясняет Граф. — Костыль, судя по всему…
— Дурни вы! — оборачиваюсь. — Смотрите! — я упираю трость в землю, отвожу до вытянутого состояния руку. — Похож я на Антон-Палыча?..
— Нельсона… — подсказывает Андрюха, — Дай, только, глаз выбьем…

Мы всё дальше углубляемся в лес. Что-то не видать грибов.

— До нас тут полк прошёл, клянусь! — кричит Граф. — Дивизия!

Это ерунда. Я ещё не был не в одном лесу, в котором Граф бы не орал, что здесь до него не прошла дивизия. После этого он находит семь боровиков, как правило. Но грибов действительно нет, это почему-то чувствуется.

— Ты как? — кричит мне Граф. Имеется ввиду, нет ли прихода.
— Есть что-то! — кричу в ответ. — Мутит уж точно… А у тебя?
— Ничего нет пока. И не мутит…

Ох уж это «мутит»… Обязательная грибная фаза. Мутит по нарастающей где-то час. На середине мути приходит что-то. И тоже нарастает. Потом муть уходит, а что-то остаётся, тоже доходит до пика, но не пропадает разом, как муть, а медленно, как с детской горки, убывает. Очень медленно, часы. Граф-то тот вообще уверяет, что настоящее грибное похмелье приходит послезавтра…

Кстати, говорят, что от американских грибов мутит много больше. Выворачивает просто. Хотя, думаю, и с наших проблюёшься, если пережрать. Потому как растут они, поганочки эти, что у нас, что в Америке из того же самого. Из коровьего говна. А говно, оно говно и есть, американское ничуть не лучше нашего. Всюду одинаковое…

Американские индейцы, проблевавшись, говорят, общались со своими богами, делали для себя всякие важные открытия. И тут я тоже сделал для себя одно важное, первое для этих грибов, открытие. Я выяснил, что по тропинке идти намного легче. Чем болтаться без толку под колючими ветками.

— Ну что, вставило? — кричит Граф.
— Есть что-то, — отвечаю. — Но цвета ещё не поменялись. А у тебя?
— Стало покачивать.

Его действительно покачивает, это видно со стороны. Колени, кажется, не расстаются друг с другом, дальше ноги во все стороны разведены, тело произвольно колеблет от берёзы к берёзе. Но взгляд, взгляд… Взгляд, совместно с острым носом, как у бладхаунда, устремлён в землю. Ищет гриб. Запах гриба. С ним всегда так. Поедешь с ним на рыбалку, он удит как заведённый. Ещё заранее себе купит светящийся во тьме поплавок (распугивающий рыб). В бильярдной лущит шары без передышки. На горных лыжах готов ноги себе переломать. Упорный очень, целеустремлённый. Причём целеустремлённость эта такого, я бы сказал, бретёрского свойства. Не могу себе представить Графа, целеустремлённо перетаскивающего какие-нибудь доски, например.

— Нашёл, нашёл! — кричит Граф. — Что это за гриб, Кирюх?

Мы все сходимся к вертикальному ошарашенному Графу с крупным белёсым грибом в руке.

— Груздь, — ставит диагноз Никитин.

Точно, груздь. Белый груздь. Не знаю вкуснее гриба. Вернее, знаю. Чёрный груздь. Но! Но только в одном виде. В солёном. А солить мы не будем. Нам бы пожарить, и то хорошо. Таким образом, энергетическая, что ли, ценность данного трофея отсутствует. Его можно запросто отправлять обратно в кусты.

— На! — Графин благородно пристраивает гриб в Андрюхино лукошко.
— Хрена ты мне его суёшь? Сам носи!
— Ну Андрюх…

Граф делает руками махательные движения, демонстрируя, что у него нету лукошка, а пакет для одного гриба доставать неохота. И удаляется на новые поиски, напевая:

— Налетел на груздь, что ж, пойду пройдусь…
— И где-то им нажрусь… — добавляю я.
— И позже обосрусь! — заканчивает Андрюха.
— Мне его делить не с кем…

Эдик смеётся, и мы расходимся. Напоследок я осведомляюсь у Андрюхи, чует он уже что-нибудь или нет. Он говорит, что нет и что, видимо, я был прав насчёт пылесоса вероникиного. А у меня действие поганок растёт. Проклятая муть уже стоит комом в горле. Оно и неудивительно, я же всё-таки трескал грибы натощак. Да ещё этот проклятый Петро с его проклятым дешёвым пивом… Бродим мы недолго. Первым на небольшую опушку выбредает Эрик с сыроежкой в руке. За ним я с тростью. Я тоже видел сыроегу, но не стал даже нагибаться. Потом Граф с ещё одним груздём. Последним появляется Никитин с лукошком. Я бросаю взгляд на его лицо, и мы оба прыскаем. Вопрос «ну как?» неуместен. Сразу видно, что «как», и ещё как «КАК!». Его скулы устремились ко лбу, а брови к подбородку, глаза сузились, по лицу в разных направлениях бродит тревожно-растерянная, но забавная какая-то улыбка. Графин пристраивает очередной груздь Андрюхе в корзинку.

— Опять ты? — отбивается Никитин. — Так я и буду что ли за тобой грибы таскать как Санчо Панса?
— Навряд ли ты сегодня надорвёшься, Андрюх, — говорю я.

Мы хохочем, нам начинает вторить Эдик. Грибы срастили нас теперь нерушимо. Свалилась мишура. Слова нам теперь даже не очень-то и нужны. А Эдик, Эдик видит лишь брызги.

— Это потому что он единственный, этот гриб! — объясняет Граф. — Было бы больше, скажу честно, я бы уже не отдал…

Мы опять захлёбываемся хохотом.

— Что, мне ждать, пока ты сразу охапку не найдёшь? — делано ворчит Никитин и строит рожи.

Слова, повторяю, для нас сейчас просто объекты окружающего мира. Такие же как кусты, или пень, или пение птиц. Мы забавляемся, как катышки пуская их друг другу. Мало того, грибы ускорили, разогнали наше восприятие. Это трудно объяснить. В обычной жизни мы используем слишком много слов. Не использовав силы самого слова до конца. Мы как бы постоянно выбрасываем только слегка надкушенное яблоко. Утилизуем только видимую часть айсберга. Грибы же… Грибы углубили наше восприятие. И если мы видим не весь айсберг, то всё равно глубже, много глубже.

В данном случае, вкратце, Никитин упрекал жадюгу Графа в том, что тот не в силах расстаться даже с совершенно бесполезной вещью, а отдуваться, как всегда, приходится другим. От изящества исполнения мы гибнем от хохота. Эдику же остаётся недоумевать, чего это Никитин скурвился и сбоит из-за гриба, который весит не больше пачки сигарет.

— Ну, куда пойдём? — спрашивает Эдик.

Вопрос не имеет смысла. Пойдём вглубь. Ясно же, что только в глубь. Мы идём. Я беру у Никитина из рук бутылку, делаю большой глоток. Пиво пахнет городом.

— Вон туда! — догоняет меня Эдик. — Смотри, какой березнячок обещающий.
— Пойдём, — говорю.

Ничего этот березнячок не обещает. Грибы плоть от плоти леса. Мы, кстати, попробовали как-то съесть их в городе. Ничего хорошего не получилось. Одно колотьё и перевод хорошего продукта. Да ещё измена. Тут же наоборот. Родной для меня уже этот лес, он через меня и произрастает. И прекрасно я уже знаю, что нет здесь моих грибов, и найдут меня сегодня разве что мухоморы. Ну а берёзы, берёза — дерево красивое, почему бы к нему и не прогуляться?

Мы чего-то бродим, бродим. Потом оказывается, что я оказался в одиночестве. Мне свистят, я иду на свист и крики. И выхожу… Я вышел на поляну…

Откуда в лесу такая поляна? Она неидеально овальная, холмистая. Зато она идеально выстрижена. Как газон, как крикетное поле. Кем, когда? В траве тут и там, везде, яркие цветные вставочки. То ало-красный, насыщенный кленовый лист. То пробившиеся небесные, купоросно-прозрачные цветы. То янтарно-кирпичная метёлка обрубленной ёлочной бородавчатой веточки. Впереди, в разных местах по поляне стоят грибками мои мужички, дожидая меня. Я ступаю к ним по янтарному персидскому ковру, утопая по щиколотки. И вглядываюсь, вглядываюсь. И тут… И тут… Я кидаю свою палку-трость вверх. И чего-то кричу.

— Есть! Еееееееть!
— Что, вставило? — это ближе всех стоящий Граф.
— Дааа! Изменились цвета! — я оглядываюсь в восхищении. — Ух-ты, здорово! А у тебя?
— Нет. Я уж было подумал, ты гриб нашёл.
— Я и нашёл.
— И где?
— А вот. Эта поляна. Просека, вдоль которой мы шли, это ножка. Поляна — шляпка.
— Действительно, вставило…

Нам зачем-то обязательно нужно перейти эту поляну. Никитин не выдерживает и уходит околотить-таки противоположные кусты. Уже почти по инерции. Мы же идём напрямик. Поляна оказалась не сама по себе, а сращённая с другой. На месте стыка — маленькое прикольное болотце. От другой полянки в сторону дома уходит своя тонкая ножка той самой ЛЭП. С краю ЛЭП-ной поляны мы садимся, ждём Никитина. Приходит и он, крякает, открывает бутылку пива, делает иссушающий глоток, ставит её в центр между нами, раскладывает телагу, укладывается. Теперь мы точь-в-точь «Охотники на привале».

— Слушай, Никит, — говорит Граф, — Эдик говорил, ты тут заблудился как-то. Долго бродил?
— Часа четыре…

Дело было, оказывается, так. Никитин сидит на даче. Чтоб не загнали на картошку, решил за грибами сходить. Сказано — сделано, одел кирзачи и отправился. Для начала, разумеется, заглянул в Орешки, приобрёл «маленькую» в бескозырке. Ну и где-то забурился в лес.

— Бродил, бродил. Что удивительно, грибов много нашёл. Корзину вот эту почти полную.

Бродил, бродил, пора назад. А вот только куда? Солнца не видно…

— Решил я идти в произвольную сторону, но только прямо. Куда-нибудь, мол, выйду… Тут всюду трассы. Шёл, шёл, шёл, шёл, шёл — ни хрена. Я уже просто ломиться начал вперёд. И всё равно ничего путного. Не шесть же мне лет, а всё равно ничего поделать не могу.
— Это потому, что ноги разной длины, — влез Граф, — Можно до седьмого пришествия бродить.
— Ты нам ещё расскажи, как возраст дерева по срезу определить, бойскаут… — говорю.

Опять нам потребовалось отлежаться, отдышаться. Хлебнули пива в четыре глотки.

— Так вот, — продолжил Никитин. — Такая меня тоска взяла… Сел я на пень. Думаю, а вдруг пропаду с этим лукошком. И хули? Сижу сам по себе. Никто мне не поможет. Только я и этот лес. Сидел, сидел, а потом натурально заплакал… Страшно ведь, одиноко. В полный голос реву. Имя своё, почитай, забыл. На хер оно в лесу?

Посидел так, посидел, поревел. А потом встал, допил остатки и пошёл. И вышел.

— Что удивительно, вышел я как раз на то самое место, откуда в лес заходил. Я это по бескозырке определил. Я её как раз перед входом в лес выкинул.
— И уже по пробке восстановил картину мира, — говорю. — Кто ты, как зовут, где-то есть дом, жена, дочку Наташей зовут… Семь я…

Нам потребовалось опять полежать, уткнувшись вниз носом. Один Эдик недоумевал.

— Чем же ты бутылку в лесу затыкал? — спрашивает. — Если говоришь, что пробку сразу выкинул.
— Пальцем! — просто ответил Никитин.

Граф долго стоял и размахивал моей палкой. Как битой. Долго примеривался к кустам, оценивающе поглядывал на подвисающие провода ЛЭП.

— Эй-эй, полегче, — говорю.
— Ну что, тебе жалко, Кирюх?
— Иди ты в баню, Граф! Сам себе палку сломай и хоть самолёты ей сбивай!
— Ну Кирюх…

Разумеется, улетела моя палка. Впрочем, Граф из благородства пустил её не в лес и не в небеса, а в середину поляны. Мне почти не пришлось давать крюка, чтобы её подобрать, когда мы стали возвращаться. Граф меня любезно подождал…

— Что-то меня стало отпускать! — закричал из лесу Никитин. — Где глюки-то, Граф? Опять наебали?
— Погоди ещё, — говорю. — Откат тут даже лучше…

Да уж откат, точно. И мне легчает. Любимое время — откат. Откат в грибах, это как золотая осень… А Граф? Граф так и остался невозмутим, как американский индеец. Что называется, ноль эмоций.

Не понятно, откуда она пришла. Вообще не понятно, откуда что приходит. И куда, в конце концов, идёт. По науке это, кажется, называется «остановка внутреннего диалога». В более поэтичной древней терминологии: «заткнуть рот болтливой обезьяне». Суть явления такова: вместо того, чтобы смотреть на мир, мы себе о нём постоянно рассказываем. Плата за то, что мы научились говорить…

Я сел на пень и закурил. Пришедшая тоска, тронувшая сзади за шею, заполонила собой мир. Меня перестал интересовать и этот лес, и эти грибы, и всё вокруг. Острейшее переживание бессмыссленности происходящего.

Не знаю, как я себе представлял поход за грибами. Как картину «Аристотель с учениками обходит окрестности Афин», вероятно. Причём Аристотель (разумеется, я) статен и высок, а ученики, кто кривенький, кто косенький, а главное стайкой весёлой вертятся вокруг Аристотеля, забегают, смотрят умильно в рот. Да какой там поход в лес, жизнь себе я представлял как-то так! Но оказалось, что таких забегающих мудаков нету. А если и есть, то мне самому с ними не интересно. И слава богу. Самое страшное, когда забегающих покупают за деньги. Видел я это много раз…

Вообще-то всю свою юность я полагал, что дружба это самое главное. И неприятно тревожило меня саркастическое: «он верил, что друзья готовы за честь его принять оковы…» А потом перестало тревожить. Всё правильно. Дело не в том, готовы или не готовы, дело не в том, примут или не примут. Не в этом главное.

Мироформирование от навязчивой дружбы ушло. И ничем не заменилось. Всё стало пустым. Короче, я сидел на этом дурацком пне, курил очередную-следующую сигарету и ждал, когда меня найдут друзья. Я уверен, радости прибавилось бы. Но никто не шёл.

Потом постепенно в жизни как-то появилась, проросла Таня. Я начал ощущать, что такое семья. «Мой последний оплот!» — услышалось где-то на грани восприятия. «Твой последний костыль…» — уверяет меня жена. А теперь ещё появился сын.

Я вытащил из кармана телефон. Приёма, разумеется не было. Правда, на самой грани едва теплилась, то появлялась, то пропадала последняя маленькая точечка. Надо было лезть на дерево. Я огляделся. Больше всего я люблю лазить на сосну. Сосна как мачта. Тут только есть две хитрости. На сосну очень трудно взбираться поначалу, совсем нет веток. Еще в детстве я научился пользоваться рядом стоящим деревом, надо только догадаться, как с него перебраться. Легче всего с берёзы, её запросто можно перегнуть. И второе, на сосне никогда нельзя весь вес тела доверять одной какой-нибудь опоре. Сосна очень хрупкая. И даже толстенная, с руку, живая ветка отлетает с резким пистолетным выстрелом. На сосне вообще надо держаться поближе к стволу.

Подходящая сосна стояла рядом. Её подпирал молодой дубок. Когда мне дунуло в лицо, и я увидел верхушки качающихся внизу деревьев, я опять вытащил телефон, набрал Питер.

— Алё, Тань!
— Алё. Что у тебя шумит? Ты где?
— Ветер шумит, я в лесу.
— В каком ещё лесу?
— В каком «каком»? В деревянном. Мы грибы собираем. Эдик, Никита, Графин и я… Ты же знаешь, мы кажд-…
— Значит, ты к нам не приедешь? Ты обещал на эти выходные…
— Почему не приеду? Приеду! Мы и не пьём почти ничего. Я за рулём.
— Ты ещё и за рулём?..
— Ну да. А вечером я в Шереметьево — и через час у вас…
— Угу, конечно. У нас деньги заканчиваются. Тёплый комбинезончик в Москве…
— Тань, ну займите там, если что…
— У кого, Кирилл, у кого? И так уже… Ладно, всё!

Спускаться с сосны ещё легче чем подниматься. Обхватываешь ствол руками и ногами и скользишь до следуещего сука. Одежда, правда, вся в смоле. Но моей это уже не помеха. Уселся обратно на пень. Закурил. Слазил, называется, на берёзу. Ни жены, ни друзей. И ведь, главное, родной голос хотел услышать. И голос-то какой! Плоский какой-то, чужой, дальний. Бесцветный. Никого. Один. Я выбросил сигарету, опустил голову между колен. Глаза упёрлись в сухую сосновую ветку. Потом начал стаскивать с руки обручальное кольцо. Оно не слезало, упиралось. Тогда я его разомкнул, раскусил зубами. Оно у меня необычное, незамкнутое. Сработанное в резервации неведомым мастером серебряное индейское пёрышко. Кольцо разогнулось, оцарапав палец. Тогда я встал, воткнул, вбил его ногами в поддающуюся хвойную землю. Изломал ветку лапника, поднёс зажигалку. Она воспламенилась с треском. Вытащил бумажник, выковырил из него паспорт. Стал рвать из него страницу, проштампованную загсом. Ношенный паспорт расползся на составляющие. Тогда я, усмехнувшись, бросил его в пламя целиком. Посидел, посмотрел, как он корчится. В этом было что-то успокаивающее. Когда он догорал, я подбросил ещё ветку и вывернул над пламенем уже весь бумажник. Хуже всего, с треском и гарью, плавились американские водительские права. Весело скручивалась рожица заначенного американского президента. Наши бумажки превращались в пепел немедленно. Потом бросил уже и сам бумажник, пустой, словно кожа змеи. Оставался телефон. Его я разбил об сосну и добил уже на пне своей бессменной тростью. Оставалось на сосну уже мне. Знакомым маршрутом. Я приметил там, в высоте, толстый, уходящий резко в сторону сук, над которым змеилась тонкая веточка. За неё можно было придерживаться руками. Некоторое время…

И только когда я снова был на земле, они подошли. Долго же их не было…

— Ну что, допрыгался, индус стоеросовый? — спросил Старый.
— Дааа, — Рыжий присел рядом, взял мою руку и стал считать пульс.
— Что же вы? Где же вы? — говорю, — Я же без вас никто…
— А ты и с нами никто, — сказал Петро и отвернулся полу-спиной, полу-боком, словно персчитывая в лесу деревья, все ли на месте.
— Падаль, — добавил Бай. — Обыкновенная сосновая падаль.
— Знаешь что! — я встал, у меня тряслись губы.

Они засмеялись. Все вместе.

— Гляди-ка, заработало! — сказал Старый.

Я стоял перед ними, а они передо мной полукольцом и рожи у них были чрезвычайно собой довольные.

— Ну и куда мне теперь? — говорю.
— А куда хочешь, выбор твой, — ответил за всех Бай.
— Ну где, чёрт побери, выход из этого проклятого леса?
— Но мы же не можем тебе этого показать, — пожал плечами Петро. — Ты пойми, не потому, что не хотим. Правда, не можем. У каждого лес свой…
— Да ты оглянись, Кирюх, — добавил Рыжий. — Неужели не видишь?

Я оглянулся. И действительно увидел. И засмеялся. Настолько это было очевидно. Моя дорога изгибалась вдаль серебристыми какими-то, со слоновый след, серебристыми бляшками.

— Пока, — говорю. — Я побежал! До скорого в Москве!

Сначала мне казалось, что это светящиеся какие-то кочки. Я перепрыгивал с одной на другую. Но это были не кочки, слишком уж они были плоские. Может, цветы опять же слоновые? Но нет, не цветы, слишком уж твёрдые, как крышки люков канализационных. Но откуда в лесу крышки люков, особенно серебряные? А потом я догадался… Точно, это были они. Гигантские бескозырки. На поверхности выгравлены какие-то буквы. Я присел. Полукругом было написано «Капитанская Особая» и внизу звёздочка. А в центре, в кружочке, какое-то число.

Только я никак не могу вспомнить какое…

— Два груздя! — сокрушается Граф. — И только… И во всём этот дядя Боря (Граф делает противное лицо) виноват! Конечно, кто покажет тебе заветную заимочку? Сюда, наверное, вся деревня лохов московских засылает. Куда пойтить? Ну конечно же, к ЛЭП, язви его душу. А тут и нету ничего. Небось сам Борян здесь поутру всё и собрал. Продрал зенки, хлобыстнул полбанки — и вперёд! Скосил здесь всё, а теперь конечно! Можно и поборонить! Боронила хренов! Завтра где-нибудь все грибы выкосит и туда будет туристов отправлять! У самого дома этих грибов, наверное, все подвалы забиты! Жрёт их, небось, по семь раз на дню, Кирюх, видеть не может! А всё равно, как партизан тайну не расскажет!
— Да брось ты, Граф, — говорю. — Чего ты в землю упёрся? Давай лучше побеседуем…
— Честно говоря, неохота, Кирюх. Я гриб хочу найти! Понимаешь, Гриб! И мне всё время кажется, что я его найду! Вот зайду за дерево (Графин указал рукой на куст орешника), и бац — он стоит!
— Ну и что тогда? — спрашиваю.
— Кончит… — сказал из-за куста Никитин.

Идём дальше, пересвистываемся. Лес полный звуков и шороха всё ещё не потерял для меня своей истинной цветной прелести. Я удивляюсь травинкам, былинкам… Удивительная штука, эти магические грибочки. Я, например, чисто зрительно вижу съедобное. Оно налито призывной, молодой свежестью. Как лось какой-то я иногда обрываю верхушечки молодых ёлочных побегов. В их муравьином соке сквозит освещающая прелесть бытия.

— Смотрите, смотрите! — кричу. — Правда, красиво?

Я наткнулся на какое-то чудесное растение. Какой-то бамбук средней полосы. В полтора человеческих роста удочка ствола расцветает ближе к макушке пуховой мочалочкой меленьких сахарных парашютиков. Похоже на гигантский распустившийся неболотный камыш.

— Дай-ка! — Никитин забрал у меня палку и начал шуровать по верхушке, рассылая по ветру маленьких белёсых парашютистов.
— Ну конечно же, — говорю, — пизды ему первым делом!

Пришлось Никитину подбирать палку…

А потом прогалина, ещё одна, лес расступился, дунул на прощанье в спину волной белого колыхания опушечных трав, и мы вышли из леса.

— Ну и каков улов? — осведомляется Эдик.

Никитин снимает с плеча корзину, считает грибы.

— Тринадцать штук, счастливое число! Графские грузди, Эдиковы сыроежки, свинушки… Кирюха, спасибо ему, так погулял…
— А ты?

Андрюха ткнул пальцем в зеленовато-коричневый моховик. Не густо… Как всегда, Никитинский трофей оказался самым ценным. Ладно, идём дальше. Поле, по которому мы шли к машине, было покошено, пострижено под ноль, под бильярдный стол. Неожиданно по дороге я наткнулся на большой, чудом каким-то сохранившийся гордый цветок.

— Смотрите, — говорю. — Ромашка! Настоящая ромашка!
— Погадай, Кирюх! — это Никитин саркастически-недовольно.
— Да чего уж… — говорю.
— Всё кинуто уже? Жена, ребёнок… — захохотал Никитин теперь уже радостно и одобрительно.
— Ну да… Эдик-вон пускай озаботится. Он ведь у нас единственный остался ш-тудент!

Эдик только вздрогнул спиной и натянул поглубже на уши свою кепку-фуражку. Никитин сложился пополам. Когда-то давно, придя из армии, Эдик свою жизненную программу сформулировал так: «Женюсь только на дочке министра! На самый худой случай — замминистра!» С тех пор Эдик преследует министров. К одному (кажется, ирригации и водообеспечения) он даже, используя блат и семейные связи, устроился водителем. Но пробиться к заветному любящему сердцу и крепкому кошельку на казённой папиной машине, пусть и с мигалкой, оказалось как-то затруднительно…

— Эдик, Эдик! Будешь гадать? — кричит Никитин. — Я тебе даже ромашку принесу!
— Вот сволочи! — опять качнул спиной смеющийся Эдик.

Кусты, в которые мы запрятали Паджеру, отличались от других преимущественно запахом. Ну и количеством мух. Видимо, мухи тоже обманулись. Не мудрено…

Удивительно, прошло всего минут пятнадцать с того, как мы вышли из леса, а мы уже стали другими людьми. Поэтому для начала мы решительно разругались. Мы с Никитиным считали, что шашлыки надо жарить на том месте, на котором стоим, только отойти от Паджеры подальше. Графу сильно не нравилась проходящая невдалеке дорога. Эдик, по обыкновению, поддерживал Графа…

— Здесь дров нет! — ныл Граф.
— Дров здесь дофигища! — уверял Никитин.
— Но дорога? — встревал Эдик.
— Да хули тебе дорога? — недоумевал я.
— Ну, Андрюх… — тянул своё Граф. — Ну давай отъедем! Ну что, здесь нет заповедных мест?
— Да везде дороги, Граф! — Никитин очертил в воздухе квадрат. — Тут деревня, здесь шоссе, здесь ещё шоссе. Помнишь, я рассказывал, когда заблудился, то было всё равно, куда идти.
— Да что ж ты говоришь такое? — изумился Графин. — Здесь что, вообще, что ли нету природы? Одни шоссе?
— Манхэттен, ёб-ты! — сплюнул я. — Эдик, ты тут самый трезвый, ты и решай!
— Тогда, в машину!

Но Никитина уломать было не просто. И в машину он не полез.

— Да мы сейчас тут часами будем кататься!
— Я хочу на ту поляну… — загнусил вдруг Граф.
— Какую?
— Ту, где мы были…
— И чего? Мы всё туда на себе попрём?
— На машине проедем!
— Отлично! Вместо шашлыка, будем машину твою поганую из грязищи выталкивать…
— С трактористом в деревне познакомимся… — подсказал я.

Короче, пришлось нам таки Графу уступить. Договорились только, что в леса не поедем. Будем искать новое место. Я для себя понял, что Графину до смерти хочется порулить в грибном состоянии. Сначала мы по периметру объехали всю поляну. Надутый Никитин угрюмо молчал в пивную бутылку. Я предлагал Графу включить веялку, Эдик боялся ушибить нос о мою палку, которую я ему всучил ради смеха. А он, не разобравшись, взял. А Граф… Граф блаженно рулил…

Место, надо признать, он разыскал прекраснейшее. Хотя тоже близко от дороги. Продолговатая залысина поляны, в центре, но с краю, полу-озеро, полу-болотце, переливающееся от солнечного изумруда до зеленоватого сапфира. А вот в настоящем центре, в геометрическом и каком угодно ещё, в своём уже пергаментном убранстве стоял дуб. На него-то и среагировал Графин с дороги, его углядел. Настоящий такой дуб, из сказок. На котором легко бы уместился Соловей Разбойник со всей своей шатией. Под дубом в мечтательной позе стояла девушка. Я предположил, что это свалившаяся с ветвей современная русалка. Невдалеке, правда, обнаружился задумчивого вида молодой человек с совсем несказочным желанием во всём облике. А у дороге видавший виды москвичёнок. Впрочем, они куда-то скоро пропали. Нам-то что? Мы заехали за болотце, за дуб, вообще в дальний край залысины. От дороги нас прикрывала стена леса.

— Вылезайте, приехали! — сказал Граф, распахивая дверцу.
— Сейчас начнётся, — проворчал Никитин, выбираясь. — Ты за водой! Ты за дровами…

Эдик усмехнулся, Никитин присел, Граф стал озираться, я же просто лёг на толстый, шуршащий золото-коричневый ковёр.

— Даже если голову не поднимать, то всё равно понятно, что под дубами находимся, — сказал Граф.

Действительно, под дубами. Под грибами и дубами… Не такие дубы, не великодержавные, поменьше, потоньше. Больше похожие на деревья. Но всё равно дубы. Никитин тем временем постелил на землю телогрейку, Эдик потащил мангал и мешок углей, Графин достал из машины узкий, с лежанку, кусок шерстяного ковра и постелил в полуметре от Никитина.

— За что люблю, — говорю, — за то, что всегда с удобствами устраиваешься.
— А что, не доставать что ли, если есть, Кирюх?
— Нет, нет, нормально, — говорю, укладываясь на ковёр.

Но это было ещё не всё. Следом появились два обширнейших, с автомобиль, пледа, один Эдиков, один Графский. Мне тоже захотелось чего-нибудь достать. Я поднялся, порылся в багажнике из извлёк початую бездонную Риоху. Граф уже больше не протестовал.

— Чего делать-то? — спросил Эдик.
— Разожги в мангале огонь. Можешь?

Эдик приступил к собиранию щепок.

— Ты без жидкости специальной? — спрашиваю Графа. — Уважаю…

Вместе с углями продаются бутылочки. Брызнул разок прямо на угли, и хоть под дождём разжигай. Но только, говорят, на вкус влияет. Наверное, правда.

Помнится в Штатах, в гостях у одного американца, причём в квартире, а не в доме, наткнулся я на камин. Это было настолько уютное, настолько домашнее, настолько родное место в насквозь их промаргариненной стране, что я немедленно попросил разжечь. Американец очень обрадовался. Сказал примерно следующее:

— Каминчик наш разжечь? Конечно же! С удовольствием!

И удалился в кладовку. Вы, наверное, ждёте, что он оттуда появится с той самой воспламеняющей всё бутылкой? Хуже, всё много хуже. Он появился оттуда с новой, только что распечатанной коробкой фальшивых дров! Какие-то пресованые опилки, какая-то химическая дрянь. Они лежат в коробке брикетами, притёртые как пачки сигарет в блоке. Завёрнуты в фантики, как день рожденьские подаркки. Их даже не надо распаковывать. Прямо в фантиках кладёшь и эти фантики поджигаешь. Через две минуты горит, как в жерле самолёта. С кислым запахом и мерзким свистом…

Американец горделиво стоял. А я… я не знаю даже. Трудно описать свои чувства. В России существует традиция. При уходе со стоянки девочки стыдливо удаляются, мальчики, джикая молниями, собираются кружком вокруг костра… Предохраняют лес от пожара… Так вот, про чувства. В тот камин я бы даже ссать не стал.

У Эдика вовсю полыхало, Никитин же, лёжа, тоже лениво пальцем сгребал веточки и чиркал зажигалкой.

— Костёр? — спрашиваю. — Просто так? Для души?

А чего спрашивать? И Эдик улыбается, и Граф бежит.

— Зачем здесь? Не здесь! Надо там!
— Иди ты, — говорю. — Знаешь куда? Вот и шуруй. Задолбал уже!
— Кирюх, газету какую-нибудь из машины принеси, — Никитин.
— Мы что, пионэры? — говорю. — Так не сможем?

Начали смогать. Графин уцепился в большую ветку странно торчащую из ближайшего дуба. Странно потому, что с высоты плеча от ствола она уходила горизонтально, а метра через полтора изгибалась и упиралась прямиком в землю. Получался этакий природный экран.

— Оставь! — закричал Никитин. — Отцепись от ветки, Граф!
— Она же сухая совсем, Андрюх, — Граф раскачивал ветку, она трещала, но не поддавалась.
— Оставь тебе говорю. Пусть будет!

И стало. И было. Осталась на месте ветка. Костёр же наш потух.

— Ну что же ты, дуся? — усмехнулся Никитин, потрепал меня по макушке и ушёл к машине. — Тут какая-то папка. Это чья? Граф твоя?
— Моя, — сказал Граф. — Погодь, не жги всю, там что-то нужное.
— Ты чем разжигал-то, Эдик? — спрашиваю.
— Да лапником сухим…

И точно, лапником. Полно же вокруг елок. Я обломал с ближайшей колючие сухие нижние внутренние суставчатые веточки, скрутил их в тугой, как женский, пучок. И пока Граф с Никитиным бормотали: это что? это бойлер для нашего строящегося дома! а это? отопительная система… костёр уже весело полыхал. Потребовались дрова потолще. Графин извлёк из баула топорик и гибкую, одно лезвие с ручками, пилу.

— Смотри, Никит! — Графин держал топор как томагавк.

Топорик был маленький, черненький, с тефлоновым лезвием чрезвычайно импортный и невыносимо пижонский. Мало того, он ещё был совершенно новый.

— Это что, немецкие марки? — поскрёб Эдик трёхзначную цифру на приклеенном стикере.
— Бери выше, Эдик! — грудным голосом проговорил Никитин. — Марки какие-то придумал! Тьфу!
— Видишь, какой маленький! — продолжал гордиться Граф.
— Да чего маленький? Размер точь в точь наш туристский. У них ещё, помнишь, всё ручки ломались…
— Ну здесь-то не сломается.

Точно, не сломается. Топор воткнули в пень. Больше не трогали. Чего им можно было рубить? Кроме пальцев, конечно. Дров валялось предостаточно в округе. Я их рубил, как свою лесную палку, об дуб. Никитин пользовался сапогом.

Мангал горел, костёр пылал.

— Чего дальше-то с мангалом? — спросил Эдик.
— Засыпь углей! — сказал Граф.

Тут дело не в подчинении или ещё чём. Тут очень просто. Каждый выбирает, если хочет, фронт работ. И сам несёт. И время тогда идёт, так же весело гудя, как костёр.

— Я не умею… — сказал Эдик.

Мне пришлось присесть. Никитин от смеха заплакал.

— Хули тут уметь? — давлю сквозь смех. — Бери из мешка да сыпь!

Что немедленно проделал трясущейся от смеха спиной Граф.

— Учись, Эдик! — сказал Никитин. Тут заплакал я. А Граф уронил мешок.

Эдик даже не пытался отбиваться. Было видно, что он пытается молчать, чтоб не давать повода. Что он спрятался под фуражкой и пытается занимать поменьше места. Графин вернулся от мангала. Постоял, посмотрел сверху вниз на костёр. Снял кепку. Смял её в руке.

— Так, — говорит, — хочется её в костёр запузырить!
— А ты запузырь Эдикову, — говорю. — Удовольствие то же, а для бюджета полезнее…

Я добил Риоху, Эдик уже отказывался, берёг права. Потом содрал с бутылки домотканый дерюжный прикид с воском печатей. Кинул в костёр. Поднял к свету зелёное стекло, заткнул горло пробкой.

— Кто-то делал тебя… — говорю. — Кто-то в Испании лил в тебя вино. И откуда тебе было знать, что погибнешь ты в русском болоте…

Я размахнулся и кинул бутылку. По дуге, блестя благородными боками, она ушла в зелёную, переливающуюся рязку. Нырнула, и выскочила, закачалась на поверхности. Гринписовец Граф посмотрел на меня укоризненно.

— Она — песок, Граф, — говорю. — Песок и ничего больше. И потонет она скоро. Пробка разбухнет, и она потонет.

Что-то в поляне, в пейзаже неуловимо изменилось. Как пупок, как червоточина на прекрасном сыре лежала на болоте эта бутылка, стягивала и аккумулировала в себе бессмыслицу.

Никитин чпокнул пивной пробкой.

— Это последняя, — говорит.

Помолчали. Ненавижу, когда выпивка кончается. И не в том дело, что втрое от этого сильнее выпить хочется. А в том, что меланхолия, тоска, край жизни. Дьявола, конечно, много сидит в этих бутылочках.

— Вот житуха-то! — воскликнул непьющий Эдик. — Раньше бы мы на такую компанию бутылок восемь взяли, не меньше… Вот скажем я. Ну что я? Ну отслужил, помните, ну вернулся. С вами, с козлами, болтался. Шоферил потом. Денег нет, времени нет, руки вечно бензином пахнут. Ну потом на фирму эту. Да что там фирма? Название одно — фирма! Вкалывали на заводе. А там красители эти, фигители, кислота, испарения вредные. И ничего. Правда деньги платили. Сейчас уже заместитель директора. А толку? Джип есть, мобильный телефон есть, в ресторане за себя могу заплатить, за границей пятнадцать раз был. Но почему так тоскливо-то, господи?
— Вообще-то я бы выпил водки… — задумчиво сказал Граф.

Мы поперхнулись. Он сказал так, как будто перед ним стоял столик с напитками, от шартреза до шампанского. Сказал, будто в сомнении пить или не пить нашёл-таки тот конкретный, кардинальный аромат, который до некоторой степени может его примирить с этой вредной привычкой.

— Только кто поедет?
— Я права в машине оставил, — быстро сказал непроветрившийся пока Эдик.
— Мне не влом, — говорю, — но один я не поеду.

Ещё посидели, помолчали. И вдруг Никитин с Графом резко встали. Решение принято, камни кинуты.

— Никитин, Никитин! — закричал вдогонку Эдик, — мне безалкогольного пива купи!
— Нет проблем, Эдик, — сказал Никитин, усаживаясь. — Там же в Орешках известный супермаркет…

Графу пришлось притормозиться и отдышаться.

— Ну ты хоть посмотри, Андрюх, — пытался оправдаться Эдик.
— Только самого-пресамого безалкогольного, — говорю. — И бутылок девять!

Я пошёл к мангалу. Пора было к нему привыкать. Ножом начал удалять непрогоревшие палки. Угли были в порядке, горели налитым, оранжевым, присыпаным серой бычьим глазом.

— И кто нам мешает сделать себе по кусочку? — сказал Эдик.
— Никто не мешает, — говорю. — Тащи рыбу.

Эдик приволок из-под куста переливающийся как шарик с водой белый пакет.

— Сколько здесь? — спрашиваю.
— Рыбы? Килограмма два… А что?
— Ничего… — говорю. — Надеюсь, ребята догадаются купить себе в Орешках сосисок.

Так уж сложилось, что всегда готовлю либо я, либо Петро. Никитин всё испортит, превратит в головешки. Эдик готовить не любит вообще. Граф приготовить может, но и пачкаться неохота. Я развязываю пакет.

— Севрюга, — вздохнул Эдик.
— И отлично, — говорю. — Моя любимая. А кто мариновал?
— Да прямо на рынке. Я купил, а он всё порезал, почистил, сказал чего принести.
— И чего сказал?
— Специи какие-то, лимон…
— Ого, помидор!
— Да, точно, помидор. Этот, как его?
— Бычье сердце.
— Точно! Бери, говорит, не пожалеешь.

Я сунул палец в маринад, облизал.

— Похоже, не соврал… — говорю. — В жизни бы не поверил, что рыбу можно помидором мариновать…

Я выбрал пару кусочков, примостил их на решётке. В жизни до этого не готовил на мангале. Но дурное дело, как говорится, не хитрое. Один кусок примостил в центр под самый жар. Второй с краешку. Побежал с центрального мутноватый сок вниз, вспыхивая на углях языками пламени. Эдик принёс бутылку с водой.

— Как у тебя с Настей-то? — спрашиваю.
— Да что с Настей… Оказалось, что мы чужие люди. И у нас разные цели. Не подгорит?
— Да какие, на хрен, цели? Ща, погодь, перевернём.
— Какие какие, все! Мы хотим в жизни разного! А тот?
— Тот полежит пускай пока. Да ладно мне про цели заливать! Просрал ты Настю, если хочешь знать моё мнение!
— Что значит «просрал»?! Смотри, смотри, пламя опять.
— Да вижу. То и значит, что просрал! Сколько она может тебя дожидаться?! Дай воду.
— Может, ты и прав. А у самого-то?
— Чего «у самого»? Кажется, этот готов. У меня жена, ребёнок. Ну что, давай каждый пополам?
— А то! Каждый о своей семье заботливый! До Тверской улицы… Кажется, немного суховат.
— Ты Тверскую сюда не мешай, Тверская это другое… Действительно, суховат. Этот другой будет. Кажется, я начинаю понимать, как их жарить.
— Ладно, бог с ней, с Тверской. И про твою Ольгу я тоже не буду, понимаю, это может быть трудно. Танька ревнует, то-сё. Но Графскую Маринку ты давно видел? А Никитинскую Ленку? А Петровскую Инку?
— Инку недавно случайно встретил. Остальных давно не видел. Но при чём здесь это? Подержи мангал, я решётку переставлю. Их надо на тихом жару готовить, мне кажется.
— А при том! Все вон как тогда с твоей Ольгой общались! С Танькой не сравнить! А за Маринку Бай себе даже машину покалечил!
— Ну и что?! Держи кусман.
— А то! Почему это, когда вы кто-то с кем-то расстаётся, остальные с этим человеком общаться перестают?! А я не перестаю! Я со всеми встречаюсь, общаюсь!
— Да про это ты бы лучше молчал, помощник гуманитарный! Нашёл чем гордиться, он наших бывших баб доёбывать ездит! Лёльку, Маринку… Возвращаюсь как-то поутру в воскресенье из Шереметьево, хотел к Инке заехать, кофе попить — бааа, у подъезда Эдикова машина ночует…
— Да уж лучше так, как никак! И почему обязательно ночую? Я с ними как друг. Как брат просто. Приехал, посидел. Кстати, этот лучше намного. А машину правда видел?
— Правда, правда! Ты не помощник. Ты — падальщик, Эдя! Спроси любого из наших!
— А вот и они, кстати. Пятнадцати минут не прошло…

Из резво подлетевшего джипа вылетел Никитин с бутылкой в руках.

— Там берёза! — закричал он. — Там такая берёза!
— Какая берёза?
— Он действительно берёзу очень классную нашёл, — пояснил Граф. — Пойдёмте, посмотрим.

И мы пошли смотреть берёзу. Оказывается, она проросла под вековечным дубом, только никто из нас её почему-то раньше не заметил. Ствол её был очень причудливой, постоянно изгибающейся формы.

— Она как бы ластится к дубу, — пояснил Никитин.
— Да нет же, — полез возражать я. — Берёза же быстрее растёт. Она дорастала до очередной ветки и изгибалась. Потом росла дальше, а изгиб оставался.
— Что-то у вас рожи сильно лосняться, — недовольно пробурчал Никитин, ему явно не нравилось, что я рассуждаю об его берёзе. — Небось без нас с Эдиком уже всю рыбу сожрали?
— Мы вам честно оставили пакет! — говорю.
— И помидор, как его? — Эдик поскрёб в затылке. — Ах, да, и помидор коровья лепёшка!

Удивительно, как мало надо севрьюжьего шашлыка, по сравнению с мясным.

— Мне бы Веронике надо немного привезти, — словно смущаясь, сказал Граф.

В результате Веронике досталась чуть ли не половина. Мы макали водку из пластиковых стаканчиков. Я на закусь жарил непарнокопытный помидор. По Графской миниатюрной говорящей видеокамере в маленьком откидном окошечке смотрели, как они с Эдиком ездили отдыхать на неделю на Байкал.

— Да выпей ты, Эдик, — наваливался Никитин.
— Если бы сегодня не за руль… не в Москву… — стонал Эдик.
— В принципе, я могу позвонить Рыжему, — говорю. — Попрошу погулять с собакой. Ключ у соседки…
— Ах у соседки? — почмокал Эдик. — Это интересно…

Никитин с Графом молчали. Женские вопросы решаются куда как труднее собачьих.

— Ну что, Кирюх, — сказал Граф. — Пора определяться, кому за руль, — и огляделся.
— Мне всё равно с кем из вас бухать, — сказал Никитин. — Решайте сами.
— Да что тут решать? — говорю. — Пей, Граф. Мне же всё равно потом домой ехать…

Бутылка была закончена. Грибы нас покидали. Пора было собираться. А мы просто молчали. Я отошёл, сел у болотца на бугорок, улыбнулся испанской бутылке. Прямо передо мной росла маленькая, высотой с книжку, новогодняя ёлочка, увитая серебристым бисером тоненьких паутинок. Ёлочными игрушками сидели в паутине пара разнокалиберных паучков. Повыше — толстый гренадёр, и в его паутине уже не трепыхалась спеленатая муха. Другой — тощий неудачник. В его хилых нитях одной ногой увязла какая-то непонятная штука, похожая на летающего муравья. Неудачник явно побаивался к ней подступиться. Щелчком ногтя я отправил муравья на волю. «Интересно, — думаю, — это я совершил гуманный поступок, или нет? По отношению к паучку… Угораздило же эту ёлку именно тут вырасти, на краю болота…»

Потом много ещё чего было. Много чего. Мы поехали забрать розовую, как помидор, после бани Наташку, и Никитинский тесть чуть не заработал инфаркт, когда мы сказали, что за стол не пойдём. Пришлось пойти, Граф ел холодец и пил с тестем и Никитиным водку, я кое-как согласился на арбуз и думал, что неплохо бы прыгнуть в бочку с водой, чтоб хоть немного промыть мозги, а Эдик… Эдик изо всех сил старался быть свойским и кричал над тарелкой: «Картоха своя? Хорошо!» Там же, за столом, мы с Эдиком неожиданно договорились, что едем ко мне ввечеру пить пиво.

— Пиво? — встрепенулся Никитин.

И мы уже знали, через какую улицу поедем… В машине засбоил Граф, он тоже захотел с нами через улицу, но боялся. Наконец, после получаса метаний, мобильных переговоров и селекторных совещаний, взяв со всех слово, что все повыключают мобильники, что дома не будем подходить к телефону. Легенда такая, что, мол, пошли в баню на даче и незаметно напились. Эка невидаль? Как приз Графин разыскал заначенную в машине сотку.

А потом Эдик оторвался от нас в темноте, и я догнал его уже на аварии, где на обочине орал страшный окровавленный перевыверченный солдат с автоматом. А над ним стояли орали на хозяина как будто побывавшей под грузовиком Тойоты в дупель пьяные с калашами соратники. По хрустящему стеклу я приближался к припаркованному джипу, и только по походке идущих к месту аварии Никитина с Эдиком я понял, что они не участники. Они идут помогать. Я проехал вперёд, за Эдиков джип и встал.

— Не выходи! Не выходи! Не выходи! — закричал Граф. — Посмотри в зеркала, сели ли они в машину?
— Это всё бесполезно, Граф. Там Никитин…

И тогда Граф очень нервно сорвёт ручку и вылетит просто в ночь. Он будет первым потом, кто протянет руки, когда надо будет помогать поднимать перекорёженного солдата в сбившую его машину. Эдик увезёт раненого пассажира. Никитин, как воин-освободитель, принесёт на руках ко мне Наташку, и я в первый и последний раз порадуюсь, что Графин так вчёрную затонировал стёкла.

— На глазах? — спрошу его я.

Он только отрицательно мотнёт головой, постоит со мной минуту покурит, послушает лай какой-то срывающейся с цепи собаки, вой срывающейся с катушек женщины, крики: «он умрёт! пожалуйста, грузите его в машину! да что ты мне грозишь своим деревянным автоматом! он же пьяный совсем! кто мне машину починит?!» А потом кинет сигаретой об землю и уйдёт грузить.

А я? Я буду приседать у бампера, затыкая уши при самых страшных криках. Я знаю, меня не позовут, если возможно не позвать. Я не переношу крови и легко могу потом отключиться даже за рулём.

Потом вернётся Эдик, Никитин пересадит Наташку, а возвращающийся Граф перепутает машину и некоторое время не будет понимать, почему и куда его гонят.

— Очень тяжёлый! — скажет он мне первое.
— Тихо! — скажу я. — До Москвы тихо…

И мы очень тихо приедем в Москву. В Москве первым соскочит так и не умоливший жену Никитин. За ним сорвётся вычисленный Вероникой Граф, и мы с Эдиком повезём его в пансионат, только Эдик теперь за рулём. А потом мы накупим пива, водки и гамбургеров и приедем ко мне. И будем сидеть, говорить о том несчастном пьяном солдате…

Ну что, пора присандаливать финал? Заметили ли вы, кстати, что в жизни никаких финалов не бывает? Жизнь течёт себе сама по себе, бесконечно и бесфинально. Бог, создавая нас по своему образу и подобию, немного, как водится, недостарался. И нам всё подавай высший смысл, предназначение и логику развязки…

Проще всех к финалу подходили басне-писатели. Эти просто в конец (или в начало, это не важно) приструячивали мораль. Теперь это, что называется, не модно. Засмеют критики и профессора из Литинститута. Потом вошло в обиход под конец героев переженить. Но кого мне тут женить? Петро на Никитине? Интересную схему пользовал когда-то обожаемый мною Довлатов, особенно в поздних вещах. Где-то на середине повествования вводится какой-нибудь посторонний, с горы приблудный герой. Чей-нибудь дядюшка, например. И в конце сообщается, что этого дядюшку, скажем, пришили в Нью-Йоркском сабвее. Очень поучительно…

Ну надо, так надо.

Всё было, и всё будет. Пересохнет Графский дуб. Перегнётся в последний раз Никитинская берёза. Устанет бороться с болотом моя новогодняя ёлочка.

И тогда опять придём мы. Купим водки в Орешках. Сожжём Эдикову кепку. Будем смотреть Графиновскую видеокамеру, в которой, опять же, будем только мы.

И нам будет опять по шестнадцать.

Отметить: Грибное место

Материалы по теме:

Голубиная музыка детства Дом был длинный, высокий, старый, и пять его этажей не уступили бы и семи в современном исполнении…
Начало Я видел, как переживают разрывы-раставания-потери друзья... да пьют безбожно... и прекрасно понятно, о чем пойдет разговор... но ни разу, ни до, ни после, никто даже подумать плохо не смел о ней... а тем более в чем-либо ее упрекнуть, или упаси Бог обвинить.
Чеченский воин Сорокалетний чеченец тейпа гуной Саламбек Хамтулаев курил на крыльце школы, листая «Капитанскую дочку». Из нагрудного кармана робы, заляпанной известкой, торчал черенок алюминиевой ложки.
Комментировать: Грибное место