Хулутно, плят!

Последний мёд
Опять в саду резину тянет лето:
у яблока — курок от пистолета.
у облака — видок истопника…
Тимьян свалялся пьяным вдоль забора,
коровка божья — внучка мухомора,
летит и прячет спинку от пинка.

За то, что крут и прёт из самовара
представлен пар к осе земного шара…
над сливовым вареньем не гуди!

Над грядками распущенные пряди
смотай на бигуди — и всё в поряде!
Покажет жало — краник покрути!

Для вечности тревога эта — редкость.
Не наводимо прошлое на резкость.
Мёд укачало в сотах гамака.
Я, понимая — дело всё в ячейках,
не поспевает чай по воле чьей-то —
до первой крови, режусь в «дурака».

В сердцах, забрызгал кровью документы —
торчат, на стрёме, фишер и карпентер —
пока выходишь с будущим на связь,
где тычет в лоб усатый нянь с плаката,
ползёт, на автомате, факс заката,
загадочный, в прифронтовую грязь.

Миру-мир
Поклялся новым Eminem твоим…
Поймав меж чутких ног рукой страдальца
оптическую мышь, наносит грим,
колёсико вращая грязным пальцем..

Ужо его за джойстик, подлеца,
расклинить на молекулы и клетки!
Так и остался — клоун в пол-лица,
глаза забрызгав чем-то из пипетки…

В очко и нам, случалось, с высока
вселенского клозета зырить, братцы:
как мухи над колодой мясника,
над картой мира спутники роятся…

Хоть все молитвы разом перечти,
суча шестью руками, на санскрите:
у времени — расширены зрачки,
и — гитлеровский пылеуловитель…

Ах, вот существования пыльца:
ловить мышей и сторониться фальши!
Взрыв оторвёт гранату от кольца,
и — слов не подобрать, что будет дальше…

Дубль
В тату лыжни и троп Тибет и Альпы дремлют,
высверливая взор искрой, без спец. очков.
Однажды ты вот так уткнёшься мордой в землю,
маня на позвонки каких-нибудь жучков.
Одним с тобой — экстрим, другим — пора разминки…
Разливом седины отчаянных дразни!
Но вдруг скользнёт одна, хлестнёт шнурком ботинка —
дыханье оборвёт сознаньем новизны!
Пусть речью зазвучит твой первобытный лепет:
штормит сиренью сад, сошли с висков снега!
Всё, что берёт на зуб, и просто нервы треплет —
угнав фуникулёр, ударится в бега!
Ты, в чувство приведён нашатырём пошлятин,
затеял новый мир, с рассветом — на крыльцо!
Но, становясь собой, последний гвоздь прошляпил,
когда, винца хлебнув, забил заподлицо!

Точка отсчёта
Мороз — бесплотный Тайсон. Ухи-ухи!
Одно откусит, думай о втором :о)))
По-христиански, уползай на брюхе
пить горькую и бриться топором!
Туда, где на дымах висят берлоги,
на дыбах елей всхрапывает снег…
Изба-старуха, с челюстью порога —
а в ней — родной до боли, человек!
В слепых сенях ведро смахнёшь, громила,
сам, еле жив, в наставшей тишине,
беспозвоночный, потеряв «мобилу»…
вот мама, в старомодном шушуне…
Чего ты в эту глушь стремился ради?
ждёшь, что тебя, столичного хлыща,
как в детстве, по головушке погладят,
отрежут хлеба, выправят борща…
Уснувшего в бреду, рукою тонкой
крестом, как на погосте осенят?
Размазав по царапинам «зелёнку»,
заранее прогонят и простят…

Хулутно, плят!
Конечно, это авитаминоз
пустил товарный город под откос,
где долго тлеют красным изнутри
сплошные стоп-сигналы, снегири.

Заиндевев, чугунная пчела
взялася опылять колокола…
Тюрбан мотает вьюга на мечеть
отскакивая, с воем, как картечь —

так рикошетить даже Пьер Ришар
в комедиях своих не разрешал.
Болонка в шляпе, вечный Жан Перен —
пустил по фетру время перемен!

Зайдёшь куда, и граффити со стен
за воротник пальто сдувает фен.
В дыму кофейни Афанасий Фет —
он ботает по фету, а я нет…

Звенят над сводом тесных потолков
замёрзших окон сорок сороков —
на фоне их узоров и текстур,
ах, расскажите мне про Сингапур!

Провинция
За пасекой осыпались осины.
Поддерживая музыку в селе,
движок полощет горло керосином,
с механиком косым, навеселе.

Чихнул, и перестало сердце биться,
теперь, по всем параметрам — отбой!
А за бугром нейтральным заграница
полощет свет неоновой трубой!

Встречает полночь финская Иматра,
танцульки до утра, всё — на мази!
А ты попробуй, выскочи из кадра,
под проволокой с током проползи…

Вздохнул… и четверть века миновала!
Жизнь от охоты ползать отвлекла:
на скотный двор с макушки сеновала
очередная поросль стекла,

с изжогой от могучего простора,
с пунктиром вместо линии судьбы —
по-прежнему стихи растит из сора,
и Сороса выносит из избы!

Утро первого января
Потянешься с утра, как встарь,
за «недобитой» папиросой…
Но через форточку январь
плеснёт фаянсовым морозом!
И в этот миг оцепенев,
запутаешься в занавеске
кухонной. И в халявный хлев
ворвётся свет морозный, резкий!
Плывёт фасеточный офсет
в глазах, стучит в висках зубило,
а в пепельнице, на десерт,
разбухла вафля крокодила
в плевке последнего вина…
Растерянный, начни с почина:
о замшу стылого окна
расправь на глупом лбу морщины.
Смотри, на улицу ведом,
тебе не только одиноко:
набит материковым льдом
слоновий хобот водостока.
Там, где сегодня — ни следа,
тебе не только многолюдно.
Бегут по камушкам года,
в протухшую запруду будней.
Сожмётся сердце из сырца,
однако, было бы желанье
рецепт отцапать у отца
простого самовозгоранья…
Когда, в пределах немоты
надкушенного болью звука,
с утра почувствуешь и ты,
как ноют буквы ноутбука!

Школьный салют
Куранты бьют — запущен двигатель,
шипит шампанского гадюка!
Включаю саунд долби дигитал —
в системе долбанной ни звука!

А за стеной соседской музыка,
там ржут уже и режут мясо,
напряжены бананов мускулы,
вокруг анфаса ананаса.

Что ж, выпьем и пойдём на лоджию —
курить без аккомпанемента,
смотреть какой, с огнями сложными,
салют затеяли студенты!

По небу, будто мысли шизика —
сполохи пробегают с треском —
Всегда огонь разводит физика,
а лирика к нему — довеском!

Я ослеплён китайской магией —
но мне случалось, без примерки,
из смеси калия и магния
лепить для школы фейерверки!

Сортир расшатывая рокотом,
рвались «пустышки» от сифона,
в тот день, когда делиться опытом
начальство ждали из Районо…

Педагогическая мафия,
пузато выкатясь из «Волги»,
хлеб-соль из взорванного кафеля
сперва разглядывала долго…

А что касается зачинщика
салютовавшего так смачно —
он дома бредил под горчичником —
режим постельный, однозначно!

_____
прим. «Хулутно, плят!» — очень холодно, с татарского.

Материалы по теме:

Сутулые мысли стеклом в песке… сутулые мысли стеклом в песке врезаются в ногу шагающей ночи жму Alt-F4 Alt-Tab Escape
Память Память Олимпийской деревни броня — прёт комбайн. А на ферме легко молоко попадает в меня, если я не попал в «молоко». Зреет в воздухе неги нуга — собирай и — в амбар, под засов.
Тогда Тогда я еще и не думал даже о так называемой душе и фраза «пойду в церковь» звучала странно и было взаправду смешно в цирке и пацанов из моей школы тех которые меня постарше еще не возвращали домой из Афганистана запаянными в цинке