И душа с душою говорит…

И душа с душою говорит…

И душа с душою говорит…
То, что является откровением в 14 лет — в 40 становится уже банальностью…

Хотя, вот, это тоже странное утверждение, ибо — почему это из-за каких-то паршивых 26 лет разницы между точками, откровение обязательно должно докатиться до такой ерунды, как простая банальность?
Впрочем, об обязательности никто и не говорил — хотя она в интонации и просквозила…

Но не это даже меня волнует — а вопрос, какие именно откровения могут появиться в 14 лет?
Ну, что мир чужой и огромный — это уже года в 2 ясно, это откровение…
И то, что все умрут — это лет в 7, хотя тебе и не понять никогда до конца всей правдивости и жесткости приговора — а потому тут и откровения нет…
Хотя, откровение лет в 8 и есть — в том, что ты понимаешь: никак тебе не смириться с этим самым изначальным смертным приговором…
Еще, какие откровения есть?
Ну, по ходу жизни они есть: то одно, года в 3, а у кого и в 5: что у девочек ничего не болтается между ног, и вообще у них там некая пустота, в которую тянет — как космонавта Леонова в открытый космос…
А что? Тяга — а она есть.
Неосознанная, и сбагренная сладкой слюной — чем не откровение?

…Откровения следуют одно за другим — и, как ни странно, именно к 14 годам и заканчиваются…
Их — весьма ограниченно число, этих откровений — как и ограничен наш мозг, наше восприятие вселенной — которая, как говорят, состоит из сплошных откровений…
А сплошных в ней, на поверку, всего два:
1/ что она большая
2/ что ее никто, толком, и не знает — включая ее саму…

* * *
Итак, к 14 годам я был уже человеком без откровений — как я теперь понимаю: все они были в прошлом, и им не грозило перейти в разряд банальностей в мои 40 лет…
Не грозило потому, что я не думал, доживу ли я до 40 лет — а не думал потому, что был уверен в том, что так долго по жирной от навоза поверхности этой планеты люди не ползают…

…Вообще, как я понимаю теперь, в 14 лет я был удивительно циничен, хитер в свою пользу и неимоверно глуп: качества, которые попытались рассосаться во мне с годами, как гной под компрессом, но так и остались во мне застарелыми хворями…

Мы уже все поняли, что прозрения в 14 лет у меня не было — значит ли это, что я не рисковал опуститься до банальностей в 40?
Притом, что я — как бы — вроде и не рисковал дожить до таких преклонных лет?
При рождении одного вируса гриппа гриппом рискует заболеть все человечество — значит, риск банальности появился ровно с самим рождением и первыми откровениями — типа того, что молоко из бутылки легче высасывать, чем из материнской груди…
Но вообще, я начал про откровения не просто так — а со смыслом…
Хотя это сразу и не показалось понятным — меня заинтересовал другой вопрос…
Какой?
Если к 14 годам кончаются все откровения — значит ли это, что они кончаются навсегда?

* * *
Перейдя в область вечного и мифологичного — и увидим…
Ну, скажем — увидим Стрельца с винчестером в руках…
И — патронташем на обнаженном — в меру — мускулистом торсе…
И вообще — пусть у него будут ноги Пана, спина — Гермеса, глаза — циклопа, чтобы еще и на щеках — не только на лбу один завалящий…
Такой вот, бредет по Вселенной Стрелец — санитар леса…
Он с детства отличался крайним садизмом — все у лягушек лапы отрывал, майских жуков топил в нужнике, бабочек жег, наслаждаясь треском их вощеных, как южные ночи, тел…
И вообще — путь ему был в серийные убийцы, с последующим наказанием в виде пожизненного заключения — однако, тут влиятельные родители психологов позвали, обрисовали ситуацию — а те и умилились:
— Эволюция требует силы… — сказали, не сговариваясь, психологи…
— И жертвы она тоже требует…
И — если верно оценить понятие жертвы, то в нашем зеркальном мире жертвует не обязательно герой собой, но иногда — для той же эволюции — герой начинает жертвовать другими… Невинными жертвами…
— И это ничего не меняет? — ободрились родители.
— Ровным счетом, ничего, ибо жертвам в мире — точный счет соблюдается. Да… Ничего процесс обратного воплощения героя в убийцу не меняет — кроме, разве — всякой ерунды, что такой герой становится антигероем, садистом, убийцей, подонком — но разве в нашем материальном мире что-то меняют какие-то там жалкие слова?
Родители немного подумали — и согласились:
— Да, хоть груздем назови — только в печку не ставь… Ничего слова не меняют…

* * *
Так Стрелец, вместо колонии строгого режима получил статус антигероя с лицензией на убийство всех, кого ему захочется убить…

* * *
Мифология, кстати, тем и хороша — можно говорить о жутком, вроде как бы — помышляя — о гуманном…
Но я вообще Стрельца вспомнил не просто, как заурядного мокрушника — а как поучительный пример с патронташем…
Идет он по вселенной — год, два, три…
И все стреляет, убивает, заряжает свой винчестер — и хлопает то зайчиков, то нимф, то гениев…
А к 14 году патроны у него вдруг кончились — и ему надо возвращаться домой за военной амуницией…
Что он и делает…
А сколько он там домой бредет, сколько он в подвале патроны ищет, сколько спит в гамаке и думает о вымирающих инках и о роли Писсаро всвязи с историей их уничтожения — это уже совсем и неважно…
Главное — он на 14 году перестал пулями сердца метить — и ушел…
А пули-то — они откровениями и были…
Почему?
Потому, что пули похожи на откровения: ибо только пули и откровения сердца и разрывают…

* * *
…Допустим, что я ответил на свой же вопрос — возможны ли откровения после 14 лет?
Собственно, не надо было таким далеким путем ходить — нужно было просто мне перейти к моему же личному опыту…
Но — мой личный опыт никак не дает системной оценки, только частную…
Хотя, впрочем, на системную оценку я не претендую, и никогда и не претендовал…
Можно было бы, если честно, вообще опустить все это предисловие и просто сказать:
— Наверное, после 40 лет жизни я вдруг понял, как вредно читать детям хорошие стихи… Лучше вообще не читать детям стихов — пусть они живут спокойно, без знаков на судьбах и латок на чепчиках…
Ну, и сказал бы я такое?
Это было бы очень глупо, претенциозно и банально…
Банально — даже без запаха прежнего откровения…
Зачем-то мне надо было вспомнить о 14 годах, во время которых ничего выдающегося уже и не было — хотя потом вот, после 40, откровения снова появились: как в 2, 3 года, в 8…
Ну, видимо сбой на откровения в мои 14 произошел — и длился он до 40…
Это ж надо — столько лет, и — без откровений?
Ну, зато откровения, что после 40 явно никогда не становятся банальностями — может, и стали бы, но вот не успевают просто ими стать: время уже кончается, не до того…

* * *
Мое детство, наверное — было очень забавно: еще предстоит мне в нем разобраться, но вот что я уже успел сообразить: именно то время было столь сюрреалистичным, что я с первого же взгляда не полюбил художника Шишкина, но — отчего-то — восхитился картинами далекого от меня идеологически художника, Дали…
Я это так понимаю, что если ты на Луне родился — тебе лунный пейзаж и мил… А я родился в стране, где никто никого не называл — тем более, авторитетов — поодиночке — а только тройками или четверками, как лошадей под оглоблями: Маркс-Энгельс-Ленин-Сталин /ну, при мне Сталина уже убрали — именно для того, для благозвучия и ввели Энгельса: чтобы было все, как прежде, слава — как и бутылка водки — на троих/.
А что до поэзии: Пушкин — Лермонтов — Достоевский…

…Ну, да, Достоевский стихов не писал — но надо было кого-то втиснуть для комплектации троицы, а Достоевский — поэтичен /хотя, в чем — ну, это им было и видно, не мне/, и вообще — он часть той русской души, которая в истерике и выражает эту самую русскую душу…
На самом деле, Достоевский мне уже потом плешь проел — а тогда мне его громкая фамилия очень даже и нравилась, это была фамилия одного из троицы — столпа, монстра, священной коровы…
Священной корова для меня уже была потому, что читать мне ее произведения — не читали, сосредотачивая внимания на первых лицах тройки: Пушкине и Лермонтове…

…Как я потом понял уже, моей маме в детстве читали Пушкина — каждый день, на ночь и не только…
Она знала наизусть «Евгения Онегина» в свои за 40 — ей мозги, словно соляная кислота — проели эти разные строки о дяде, малиновом берете и Татьяне, которая — вообще — с послом испанским говорит…
Моя мама — благодаря этим постоянным чтениям — была настоящим зомби: она просто уже не понимала, о чем речь в той поэме: она в ней жила, как тот самый бессловесный берет на голове такой увядшей, к тому времени уже, героини по имени Татьяна…
Еще хуже — она же меня лет в 7 потащила на оперу «Евгений Онегин»…

* * *
…Нет, не это самое страшное — даже в том возрасте я понимал, что родители приносят своих детей в жертву, по тысячелетней традиции — как все тот же Хронос, который жрал своих детей — и потом долго мучался несварением желудка, вызванного этой самой малосъедобной и нездоровой пищей…
Это я все понимал, конечно — чего я не понимал, так это восторга моей зомбированной мамы перед оперой, написанной хорошим композитором и спетой не самыми плохими столичными голосами, ибо она шла в Большом театре, а там ведь — поют только хорошими голосами, иначе — сразу уходят на пенсию, даже и не успев приступить к профессиональной деятельности: а вот так — уходят сразу на пенсию, да и все!..
Итак, я видел сцену — с третьего яруса хоть и видно мелковато, зато все — как на ладони…
Ну, по сцене ходили некие люди и что-то пели: вообще-то, текст я уже к тому времени знал, а иначе — никак не догадаться, о чем они там свою околесицу несли…
Тогда я уже понял, что если ты идешь в оперу — текст учи до прихода, иначе ни черта не поймешь…
Но я потом в оперу особо и не ходил — потому и это мелкое откровение мне так потом в жизни и не пригодилось…

Я был маленький, семи лет — и с удивлением наблюдал за сценическими мытарствами престарелого дедушки с отвислыми задом и животом, который намекал, что ему всего там около 20 лет — хотя и за версту несло, что его оставили на работе в пенсионном возрасте только после звонка кого-то из Политбюро…
Я видел эту Татьяну — нет, даже в старости женщина может выглядеть достойно, но качая правнуков на своих шишковидных руках, а не рассказывая окружающим о своей наивности и нежном румянце, который давно заменили румяна…

…И Ленский — а вообще, он мне всегда более всех нравился тем, что был полный дурак — вел себя совсем уж непристойно…

Ну, дурак — это ж не профессия, это состояние души…
А вот Ленский себя формально вел — он играл дурака, а не был таковым: именно души и искренности я в нем и не заметил…
Прыгал что-то, петушился — хотя я уже знал, что в третьем акте, после его же арии — ему же каюк и придет…

…Я так и думал про себя: «Ну, стань дураком в полную страсть — все равно в третьем акте — сам знаешь, чего…»

…Вот и в жизни — знать бы, когда он, этот третий акт придет — можно было бы перед ним оторваться по полной…
Но нет ведь — все будешь думать, пока не грохнут — как Учитель: «Боже! Да минет меня чаша своя…»
И так трудно понять, что не фига, чаша сия не минет, ибо это твоя чаша, и тебе ее хлебать, а не кому-то еще… Ибо чаша — твоя, а не чужая… И чаша — твоя, и в ней — все только для тебя…
Но ведь теплится надежда, что чаша тут — случайна, как и сам ты — случайно. Ибо — случайно родился именно у этих родителей, среди которых и Отец твой, который и приготовил для тебя эту смертную чашу…

…Ну, много у меня там разных второстепенных откровений было, однако главным мне показалось то, что именно Ленский в опере и был непотребен…

То ли он не знал, что в третьем акте все равно ему помирать, то ли такой актер паршивый был — но некогда любимый мною по роману в стихах дурак Ленский превратился для меня в шута горохового, и потому я с некоторой угрюмостью начал повторять про себя: «Женя — не промахнись в этого урода»…
Ну, этот, отвислый — стрелком был завидным: свою задачу выполнил.
Потом там как-то смазано все пошло после антракта: генерал спел о любви и возрасте: ясное дело, это его утешало, ибо Татьяне он во внуки годился…
Ну, а потом и занавес…
Все вежливо похлопали, худосочные тюльпаны на сцену худосочные барышни понесли — а потом гвалт, очередь, номерки и заметное волнение моей мамы — чтобы только ей отдали ту шубу, в которой она пришла: а то ведь всучат рванье, и иди — обращайся к администрации, которая тебе еще худшее рванье вручит в качестве компенсации…

* * *
За что я маме благодарен — воспитывая меня, она шла от своего негативного опыта…
Вот, ее Пушкиным пичкали — и потому она меня не стала совсем даже им пичкать…
То есть, идея о том, что кем-то пичкать непременно надо — это в ней засело, как гвоздь в доске — и потому, избавив меня от загубившего ее собственное детство, Пушкина, выбрала она для моего пичканья других авторов — тоже сильно дореволюционных: М. Лермонтова и гр. А. К. Толстого…
Гр. — это граф…
Лоску придает, нет?
Лорд Байрон, гр. Толстой…
Но Толстой был, как бы — факультативом и почти необязательным, хоть он был и граф: но вот Лермонтовым меня почти, что с самого рождения начали грузить по полной программе…
И самое первое стихотворение, которое я выучил наизусть — это стихотворение Лермонтова «Белеет парус одинокий»…

У меня вот фотография сохранилась: мне 1,5 года, я стою на стуле в бельгийском костюме /об этом — потом/, один чулок — спущен до ботинка, рожа — умильная и грозная, и я — читаю стихи…

Это мой папа запечатлел самое первое мое чтение стиха — он был, еще к тому же, и фотолюбителем-полупрофессионалом…

…Полупрофессионал — потому, что он в свое время учился во ВГИКе на операторском ф-те вместе с легендарным Р. Карменом…
Полу… Ну, потому что вот у Кармена происхождение как-то прошло в те годы, а у моего папы подкачало…
И его выгнали за обман, ибо в анкете при поступлении он написал про свое происхождение «Рабочее-крестьянское»…
То есть, нагло соврал…

…Потом он стал физиком, делал атомную бомбу и получал разные премии — в виде медалей и облучения в 300 рентген — но фотографировать он любил до самой смерти, и делал это с шиком недоучившегося оператора…
Он очень ревностно относился ко всему, что касалось фотографии и киносъемки…
Это как если любимая девушка тебя бросила в твои 18 — ну, ты все равно помнишь о той любви, ее аромате и тревожности…
Впрочем, лично я вот — не помню, забыл — но я же не мой папа, в конце концов, у него и была иная жизнь…
Вот она, фотография…
Бельгийский костюм?
Ну, потому что мой папа на Всемирной выставке в Брюсселе отработал год, оперился, купил много фарфора, хрусталя, шуб, прочего реквизита — а мне маленький костюмчик такой с короткими штанишками /я и сам маленький был — отсюда и костюм маленький, и штанишки коротенькие/…
Вот, в этом костюмчике, впервые на сцене /эта мне любовь к домашним спектаклям… Чтобы дети отрабатывали свое назначение детей — на знакомых и родственниках…
Это вот издевательство, когда отказаться нельзя, а надо читать — даже, если и не хочется — но читать, произносить…
А не хочется — никогда, но это надо делать каждый раз, когда приходят гости…/

Я помню, как и какое стихотворение я читал…
Я навсегда это запомнил — и историю, и само стихотворение даже теперь наизусть расскажу, даже с бодуна, даже под гусеницей танка…

Я читал бойко — и это я помню…
Но бойкость была только с самого начала — ну, это как на велосипеде трехколесном с горы ехать: надо тронуться, педали сами пошли ворочаться — это бойкость страха последнего, когда ты знаешь, что — ухнешь теперь в пропасть, ухнешь — и педалей не остановить, тормозов-то и нет…
Или кто-то видел тормоза на трехколесном велосипеде?

— Под ним струя светлей лазури…

…Ну, помню…
Я не знал, что такое эта самая лазурь — да и струю представлял себе только тогда, когда писаю…
То есть, я когда писал — я видел струю, а потом было не так уж и сложно ее представить…
Ну, да — я писал, однако далеко не лазурью, хотя это и была — струя, как я уже знал в свои 1,5 года…
Но иногда слова — они тебе ничего не объясняют, но — уносят…
Уносят туда, откуда они и сказаны — не будем уточнять мест…

…Тогда я, помнится, впал почти в горячку — меня стало уносить именно туда, в небо над морем, в море, в брызги, в скрип ломающихся досок, которые чавкают ржавыми — или даже самыми блестящими — гвоздями…
Плевать было на то, чем там они чавкают — они чавкали, и гремели.
И пена летела в лицо, и струя была светлей лазури — как океан, который уже давно превратился в эту самую струю…
И — вдруг понимание, что — бесконечен океан, и лазурь, и струя — а ты уже в третьем акте, хотя не был еще ни в первом, ни во втором…

…Вранье…
Я про акты тогда и не знал еще — это потом уже, после Онегина было понимание…
А тогда — ощущение полной своей беззащитности перед тем, что на тебя набегает…

«И мачта — гнется и скрипит…»

— Эх… — подумал я… — Отчего ты, Лермонтов — такой врун и трус? Ну, чего бы и не сказать правду? Она уже не гнется, не скрипит — она сломалась… С треском — как карандаш между пальцами…

…Читая стихи этим равнодушным взрослым — я видел мачту, и я знал, что стихи написаны ровно за секунду до того, как она сломалась: не может мачта вечно скрипеть и трещать… Не в силах…

«Увы — он счастия не ищет… И не от счастия бежит…»

— Это восторг был… Откровение…
То откровение, которого никогда не будет в 14 лет — и оттого оно никогда и не станет банальностью…
Это страшное откровение было — как клеймо на всю жизнь, которым заклеймили проститутку Миледи…
Это было что-то от запаха смерти — той, что будет еще в третьем акте…
Приговор? Да…
Наверное, это было просто страшное, усталое понимание, что искать — не найти, а бежать — не скрыться…
Это страшно было — ну, вроде рождения на этот свет, наверное…

* * *
Я, наверное, к финалу стихотворения очень сильно орал…
Или не орал — но закатывал глаза, как Вертинский, когда пел свои песни: глазные яблоки мои торчали, выкатываясь, как конский навоз посреди колхозного двора…

«А он мятежный просит бури,
Как будто в буре есть покой»…

…Я стал в тот момент юродивым, кликушей — и не очень важно, что они всегда взрослые, а мне было всего 1, 5 года, и чулок у меня был спущен, и бельгийский костюм на мне был красивый, и сам я смазлив, и голос мой — колокольчиком…
Нет…
Я уж и не помню конца чтения — я не читал же стихотворение, а свою будущую непутевую судьбу с диким количеством невысказанных слов о любви тем, кого я любил больше жизни и с порезами на теле, которые никогда не были игрушечными: что-то решая, я всегда решал идти до конца, потому что думал, что другим — именно им, мною любимым — так и будет лучше…
То есть, им будет лучше без меня… Вот о чем я тогда кричал…
Я не знал, что там со мной в жизни будет — но предчувствие коснулось моей души этими самыми лермонтовскими строками — оно просто пронзило меня будущей болью, одиночеством, которое неизбежно перед смертью и усталостью от того, что еще не успел совершить, но совершишь — обязательно…

…Не помню, как меня сняли со стула и поставили в угол…
Или не в угол? Положили на кровать и накрыли одеялом?
Меня знобило тогда, жар нарастал, как скорость при спуске с трамплина — перед прыжком в желаемое забвение…
Думаю, именно в тот вечер я умер — хотя, и не совсем.
Не совсем, а — так…

Ну, это как примерка была: померили типовой костюмчик, а потом портной и сказал: «Раз модель подходит — я вам сделаю этот костюм именно по индпошиву… Вот, только мерочку сниму…»
И ясно — портному нужно время для шитья: мерочку снять, лекала всякие там нарисовать и вырезать…
Кстати, такие вот примерки бывают обычно в первом акте — еще пару актов дано не столько для портного — кому много времени на пошив не надо, он профессионал — сколько, для заказчика: у него задача посложнее будет: вписаться в тот костюм, который ему сошьет портной…

* * *
Мои человеческие данные?
Ну, родился давно — в январе 1956 года…
Был блондин в детстве — стал лысым брюнетом…
Из поэтов особенно не люблю плохих, а из хороших — М. Ю. Лермонтова…
Отчего не люблю?
Скажем так — и плюгав он, и мелочен, и сволочь, если вдуматься…
И Грушницкого мне было всегда жаль, хотя я всегда ощущал себя Печориным, хотя и понимал, что он — сволочь, как и Лермонтов…
Что? Да, именно поэтому я тоже сволочью вырос…
Творческие планы?
Они есть.
Писать стихи — что я и делаю — и даже иногда не хуже, а лучше, чем Лермонтов.
Хобби?
Думаю в ближайшее время выучить стихотворение Лермонтова «Выхожу один я на дорогу»…
Ну, да… Я его ранее не учил — а тут решил выучить…
Там есть одна строчка, которая — вдруг, кто знает — перевернет всю мою последующую судьбу?
Ну, если про парус одинокий — перевернуло все, если я уже пережил и парус, и мачту, и все остальное — может, мне нужно идти дальше?
Не было откровений в 14 лет: они были до, будут после…
Почему мне это так важно?
Потому, что мне уже — не 14, но — ужасно хочется откровений…
Какой еще вопрос?
Ну, это даже забавно…
Вы меня спросили о той строчке, которая может перевернуть мою судьбу?
Что? Такой строчки не может быть?
Может, может…
Как там, у ненавистного мне, Лермонтова было?
«И ДУША С ДУШОЮ ГОВОРИТ»…

…Нет…
Больше я на вопросы не отвечаю…

Июнь 2005

Отметить: И душа с душою говорит…

Материалы по теме:

Приобщение Наверное, ничего такого уж предопределенного и не было — хотя, задним числом можно, конечно, найти некие мистические связи между фактами… Можно — и очень просто.
В воскресенье … Вообще, прицепилась ко мне одна песня — ну, так бывает часто, что цепляется как репей за штаны… Так вот… Песня прицепилась…
Три вечные темы С самого детства меня почему-то буквально притягивали несколько тем: каторжники, сумасшедшие и самоубийцы… И все три темы, как на грех — были запретными…
Комментировать: И душа с душою говорит…