И душа с душою говорит…

И душа с душою говорит…

И душа с душою говорит…
То, что является откровением в 14 лет — в 40 становится уже банальностью…

Хотя, вот, это тоже странное утверждение, ибо — почему это из-за каких-то паршивых 26 лет разницы между точками, откровение обязательно должно докатиться до такой ерунды, как простая банальность?
Впрочем, об обязательности никто и не говорил — хотя она в интонации и просквозила…

Но не это даже меня волнует — а вопрос, какие именно откровения могут появиться в 14 лет?
Ну, что мир чужой и огромный — это уже года в 2 ясно, это откровение…
И то, что все умрут — это лет в 7, хотя тебе и не понять никогда до конца всей правдивости и жесткости приговора — а потому тут и откровения нет…
Хотя, откровение лет в 8 и есть — в том, что ты понимаешь: никак тебе не смириться с этим самым изначальным смертным приговором…
Еще, какие откровения есть?
Ну, по ходу жизни они есть: то одно, года в 3, а у кого и в 5: что у девочек ничего не болтается между ног, и вообще у них там некая пустота, в которую тянет — как космонавта Леонова в открытый космос…
А что? Тяга — а она есть.
Неосознанная, и сбагренная сладкой слюной — чем не откровение?

…Откровения следуют одно за другим — и, как ни странно, именно к 14 годам и заканчиваются…
Их — весьма ограниченно число, этих откровений — как и ограничен наш мозг, наше восприятие вселенной — которая, как говорят, состоит из сплошных откровений…
А сплошных в ней, на поверку, всего два:
1/ что она большая
2/ что ее никто, толком, и не знает — включая ее саму…

* * *
Итак, к 14 годам я был уже человеком без откровений — как я теперь понимаю: все они были в прошлом, и им не грозило перейти в разряд банальностей в мои 40 лет…
Не грозило потому, что я не думал, доживу ли я до 40 лет — а не думал потому, что был уверен в том, что так долго по жирной от навоза поверхности этой планеты люди не ползают…

…Вообще, как я понимаю теперь, в 14 лет я был удивительно циничен, хитер в свою пользу и неимоверно глуп: качества, которые попытались рассосаться во мне с годами, как гной под компрессом, но так и остались во мне застарелыми хворями…

Мы уже все поняли, что прозрения в 14 лет у меня не было — значит ли это, что я не рисковал опуститься до банальностей в 40?
Притом, что я — как бы — вроде и не рисковал дожить до таких преклонных лет?
При рождении одного вируса гриппа гриппом рискует заболеть все человечество — значит, риск банальности появился ровно с самим рождением и первыми откровениями — типа того, что молоко из бутылки легче высасывать, чем из материнской груди…
Но вообще, я начал про откровения не просто так — а со смыслом…
Хотя это сразу и не показалось понятным — меня заинтересовал другой вопрос…
Какой?
Если к 14 годам кончаются все откровения — значит ли это, что они кончаются навсегда?

* * *
Перейдя в область вечного и мифологичного — и увидим…
Ну, скажем — увидим Стрельца с винчестером в руках…
И — патронташем на обнаженном — в меру — мускулистом торсе…
И вообще — пусть у него будут ноги Пана, спина — Гермеса, глаза — циклопа, чтобы еще и на щеках — не только на лбу один завалящий…
Такой вот, бредет по Вселенной Стрелец — санитар леса…
Он с детства отличался крайним садизмом — все у лягушек лапы отрывал, майских жуков топил в нужнике, бабочек жег, наслаждаясь треском их вощеных, как южные ночи, тел…
И вообще — путь ему был в серийные убийцы, с последующим наказанием в виде пожизненного заключения — однако, тут влиятельные родители психологов позвали, обрисовали ситуацию — а те и умилились:
— Эволюция требует силы… — сказали, не сговариваясь, психологи…
— И жертвы она тоже требует…
И — если верно оценить понятие жертвы, то в нашем зеркальном мире жертвует не обязательно герой собой, но иногда — для той же эволюции — герой начинает жертвовать другими… Невинными жертвами…
— И это ничего не меняет? — ободрились родители.
— Ровным счетом, ничего, ибо жертвам в мире — точный счет соблюдается. Да… Ничего процесс обратного воплощения героя в убийцу не меняет — кроме, разве — всякой ерунды, что такой герой становится антигероем, садистом, убийцей, подонком — но разве в нашем материальном мире что-то меняют какие-то там жалкие слова?
Родители немного подумали — и согласились:
— Да, хоть груздем назови — только в печку не ставь… Ничего слова не меняют…

* * *
Так Стрелец, вместо колонии строгого режима получил статус антигероя с лицензией на убийство всех, кого ему захочется убить…

* * *
Мифология, кстати, тем и хороша — можно говорить о жутком, вроде как бы — помышляя — о гуманном…
Но я вообще Стрельца вспомнил не просто, как заурядного мокрушника — а как поучительный пример с патронташем…
Идет он по вселенной — год, два, три…
И все стреляет, убивает, заряжает свой винчестер — и хлопает то зайчиков, то нимф, то гениев…
А к 14 году патроны у него вдруг кончились — и ему надо возвращаться домой за военной амуницией…
Что он и делает…
А сколько он там домой бредет, сколько он в подвале патроны ищет, сколько спит в гамаке и думает о вымирающих инках и о роли Писсаро всвязи с историей их уничтожения — это уже совсем и неважно…
Главное — он на 14 году перестал пулями сердца метить — и ушел…
А пули-то — они откровениями и были…
Почему?
Потому, что пули похожи на откровения: ибо только пули и откровения сердца и разрывают…

* * *
…Допустим, что я ответил на свой же вопрос — возможны ли откровения после 14 лет?
Собственно, не надо было таким далеким путем ходить — нужно было просто мне перейти к моему же личному опыту…
Но — мой личный опыт никак не дает системной оценки, только частную…
Хотя, впрочем, на системную оценку я не претендую, и никогда и не претендовал…
Можно было бы, если честно, вообще опустить все это предисловие и просто сказать:
— Наверное, после 40 лет жизни я вдруг понял, как вредно читать детям хорошие стихи… Лучше вообще не читать детям стихов — пусть они живут спокойно, без знаков на судьбах и латок на чепчиках…
Ну, и сказал бы я такое?
Это было бы очень глупо, претенциозно и банально…
Банально — даже без запаха прежнего откровения…
Зачем-то мне надо было вспомнить о 14 годах, во время которых ничего выдающегося уже и не было — хотя потом вот, после 40, откровения снова появились: как в 2, 3 года, в 8…
Ну, видимо сбой на откровения в мои 14 произошел — и длился он до 40…
Это ж надо — столько лет, и — без откровений?
Ну, зато откровения, что после 40 явно никогда не становятся банальностями — может, и стали бы, но вот не успевают просто ими стать: время уже кончается, не до того…

* * *
Мое детство, наверное — было очень забавно: еще предстоит мне в нем разобраться, но вот что я уже успел сообразить: именно то время было столь сюрреалистичным, что я с первого же взгляда не полюбил художника Шишкина, но — отчего-то — восхитился картинами далекого от меня идеологически художника, Дали…
Я это так понимаю, что если ты на Луне родился — тебе лунный пейзаж и мил… А я родился в стране, где никто никого не называл — тем более, авторитетов — поодиночке — а только тройками или четверками, как лошадей под оглоблями: Маркс-Энгельс-Ленин-Сталин /ну, при мне Сталина уже убрали — именно для того, для благозвучия и ввели Энгельса: чтобы было все, как прежде, слава — как и бутылка водки — на троих/.
А что до поэзии: Пушкин — Лермонтов — Достоевский…

…Ну, да, Достоевский стихов не писал — но надо было кого-то втиснуть для комплектации троицы, а Достоевский — поэтичен /хотя, в чем — ну, это им было и видно, не мне/, и вообще — он часть той русской души, которая в истерике и выражает эту самую русскую душу…
На самом деле, Достоевский мне уже потом плешь проел — а тогда мне его громкая фамилия очень даже и нравилась, это была фамилия одного из троицы — столпа, монстра, священной коровы…
Священной корова для меня уже была потому, что читать мне ее произведения — не читали, сосредотачивая внимания на первых лицах тройки: Пушкине и Лермонтове…

…Как я потом понял уже, моей маме в детстве читали Пушкина — каждый день, на ночь и не только…
Она знала наизусть «Евгения Онегина» в свои за 40 — ей мозги, словно соляная кислота — проели эти разные строки о дяде, малиновом берете и Татьяне, которая — вообще — с послом испанским говорит…
Моя мама — благодаря этим постоянным чтениям — была настоящим зомби: она просто уже не понимала, о чем речь в той поэме: она в ней жила, как тот самый бессловесный берет на голове такой увядшей, к тому времени уже, героини по имени Татьяна…
Еще хуже — она же меня лет в 7 потащила на оперу «Евгений Онегин»…

* * *
…Нет, не это самое страшное — даже в том возрасте я понимал, что родители приносят своих детей в жертву, по тысячелетней традиции — как все тот же Хронос, который жрал своих детей — и потом долго мучался несварением желудка, вызванного этой самой малосъедобной и нездоровой пищей…
Это я все понимал, конечно — чего я не понимал, так это восторга моей зомбированной мамы перед оперой, написанной хорошим композитором и спетой не самыми плохими столичными голосами, ибо она шла в Большом театре, а там ведь — поют только хорошими голосами, иначе — сразу уходят на пенсию, даже и не успев приступить к профессиональной деятельности: а вот так — уходят сразу на пенсию, да и все!..
Итак, я видел сцену — с третьего яруса хоть и видно мелковато, зато все — как на ладони…
Ну, по сцене ходили некие люди и что-то пели: вообще-то, текст я уже к тому времени знал, а иначе — никак не догадаться, о чем они там свою околесицу несли…
Тогда я уже понял, что если ты идешь в оперу — текст учи до прихода, иначе ни черта не поймешь…
Но я потом в оперу особо и не ходил — потому и это мелкое откровение мне так потом в жизни и не пригодилось…

Я был маленький, семи лет — и с удивлением наблюдал за сценическими мытарствами престарелого дедушки с отвислыми задом и животом, который намекал, что ему всего там около 20 лет — хотя и за версту несло, что его оставили на работе в пенсионном возрасте только после звонка кого-то из Политбюро…
Я видел эту Татьяну — нет, даже в старости женщина может выглядеть достойно, но качая правнуков на своих шишковидных руках, а не рассказывая окружающим о своей наивности и нежном румянце, который давно заменили румяна…

…И Ленский — а вообще, он мне всегда более всех нравился тем, что был полный дурак — вел себя совсем уж непристойно…

Ну, дурак — это ж не профессия, это состояние души…
А вот Ленский себя формально вел — он играл дурака, а не был таковым: именно души и искренности я в нем и не заметил…
Прыгал что-то, петушился — хотя я уже знал, что в третьем акте, после его же арии — ему же каюк и придет…

…Я так и думал про себя: «Ну, стань дураком в полную страсть — все равно в третьем акте — сам знаешь, чего…»

…Вот и в жизни — знать бы, когда он, этот третий акт придет — можно было бы перед ним оторваться по полной…
Но нет ведь — все будешь думать, пока не грохнут — как Учитель: «Боже! Да минет меня чаша своя…»
И так трудно понять, что не фига, чаша сия не минет, ибо это твоя чаша, и тебе ее хлебать, а не кому-то еще… Ибо чаша — твоя, а не чужая… И чаша — твоя, и в ней — все только для тебя…
Но ведь теплится надежда, что чаша тут — случайна, как и сам ты — случайно. Ибо — случайно родился именно у этих родителей, среди которых и Отец твой, который и приготовил для тебя эту смертную чашу…

…Ну, много у меня там разных второстепенных откровений было, однако главным мне показалось то, что именно Ленский в опере и был непотребен…

То ли он не знал, что в третьем акте все равно ему помирать, то ли такой актер паршивый был — но некогда любимый мною по роману в стихах дурак Ленский превратился для меня в шута горохового, и потому я с некоторой угрюмостью начал повторять про себя: «Женя — не промахнись в этого урода»…
Ну, этот, отвислый — стрелком был завидным: свою задачу выполнил.
Потом там как-то смазано все пошло после антракта: генерал спел о любви и возрасте: ясное дело, это его утешало, ибо Татьяне он во внуки годился…
Ну, а потом и занавес…
Все вежливо похлопали, худосочные тюльпаны на сцену худосочные барышни понесли — а потом гвалт, очередь, номерки и заметное волнение моей мамы — чтобы только ей отдали ту шубу, в которой она пришла: а то ведь всучат рванье, и иди — обращайся к администрации, которая тебе еще худшее рванье вручит в качестве компенсации…

* * *
За что я маме благодарен — воспитывая меня, она шла от своего негативного опыта…
Вот, ее Пушкиным пичкали — и потому она меня не стала совсем даже им пичкать…
То есть, идея о том, что кем-то пичкать непременно надо — это в ней засело, как гвоздь в доске — и потому, избавив меня от загубившего ее собственное детство, Пушкина, выбрала она для моего пичканья других авторов — тоже сильно дореволюционных: М. Лермонтова и гр. А. К. Толстого…
Гр. — это граф…
Лоску придает, нет?
Лорд Байрон, гр. Толстой…
Но Толстой был, как бы — факультативом и почти необязательным, хоть он был и граф: но вот Лермонтовым меня почти, что с самого рождения начали грузить по полной программе…
И самое первое стихотворение, которое я выучил наизусть — это стихотворение Лермонтова «Белеет парус одинокий»…

У меня вот фотография сохранилась: мне 1,5 года, я стою на стуле в бельгийском костюме /об этом — потом/, один чулок — спущен до ботинка, рожа — умильная и грозная, и я — читаю стихи…

Это мой папа запечатлел самое первое мое чтение стиха — он был, еще к тому же, и фотолюбителем-полупрофессионалом…

…Полупрофессионал — потому, что он в свое время учился во ВГИКе на операторском ф-те вместе с легендарным Р. Карменом…
Полу… Ну, потому что вот у Кармена происхождение как-то прошло в те годы, а у моего папы подкачало…
И его выгнали за обман, ибо в анкете при поступлении он написал про свое происхождение «Рабочее-крестьянское»…
То есть, нагло соврал…

…Потом он стал физиком, делал атомную бомбу и получал разные премии — в виде медалей и облучения в 300 рентген — но фотографировать он любил до самой смерти, и делал это с шиком недоучившегося оператора…
Он очень ревностно относился ко всему, что касалось фотографии и киносъемки…
Это как если любимая девушка тебя бросила в твои 18 — ну, ты все равно помнишь о той любви, ее аромате и тревожности…
Впрочем, лично я вот — не помню, забыл — но я же не мой папа, в конце концов, у него и была иная жизнь…
Вот она, фотография…
Бельгийский костюм?
Ну, потому что мой папа на Всемирной выставке в Брюсселе отработал год, оперился, купил много фарфора, хрусталя, шуб, прочего реквизита — а мне маленький костюмчик такой с короткими штанишками /я и сам маленький был — отсюда и костюм маленький, и штанишки коротенькие/…
Вот, в этом костюмчике, впервые на сцене /эта мне любовь к домашним спектаклям… Чтобы дети отрабатывали свое назначение детей — на знакомых и родственниках…
Это вот издевательство, когда отказаться нельзя, а надо читать — даже, если и не хочется — но читать, произносить…
А не хочется — никогда, но это надо делать каждый раз, когда приходят гости…/

Я помню, как и какое стихотворение я читал…
Я навсегда это запомнил — и историю, и само стихотворение даже теперь наизусть расскажу, даже с бодуна, даже под гусеницей танка…

Я читал бойко — и это я помню…
Но бойкость была только с самого начала — ну, это как на велосипеде трехколесном с горы ехать: надо тронуться, педали сами пошли ворочаться — это бойкость страха последнего, когда ты знаешь, что — ухнешь теперь в пропасть, ухнешь — и педалей не остановить, тормозов-то и нет…
Или кто-то видел тормоза на трехколесном велосипеде?

— Под ним струя светлей лазури…

…Ну, помню…
Я не знал, что такое эта самая лазурь — да и струю представлял себе только тогда, когда писаю…
То есть, я когда писал — я видел струю, а потом было не так уж и сложно ее представить…
Ну, да — я писал, однако далеко не лазурью, хотя это и была — струя, как я уже знал в свои 1,5 года…
Но иногда слова — они тебе ничего не объясняют, но — уносят…
Уносят туда, откуда они и сказаны — не будем уточнять мест…

…Тогда я, помнится, впал почти в горячку — меня стало уносить именно туда, в небо над морем, в море, в брызги, в скрип ломающихся досок, которые чавкают ржавыми — или даже самыми блестящими — гвоздями…
Плевать было на то, чем там они чавкают — они чавкали, и гремели.
И пена летела в лицо, и струя была светлей лазури — как океан, который уже давно превратился в эту самую струю…
И — вдруг понимание, что — бесконечен океан, и лазурь, и струя — а ты уже в третьем акте, хотя не был еще ни в первом, ни во втором…

…Вранье…
Я про акты тогда и не знал еще — это потом уже, после Онегина было понимание…
А тогда — ощущение полной своей беззащитности перед тем, что на тебя набегает…

«И мачта — гнется и скрипит…»

— Эх… — подумал я… — Отчего ты, Лермонтов — такой врун и трус? Ну, чего бы и не сказать правду? Она уже не гнется, не скрипит — она сломалась… С треском — как карандаш между пальцами…

…Читая стихи этим равнодушным взрослым — я видел мачту, и я знал, что стихи написаны ровно за секунду до того, как она сломалась: не может мачта вечно скрипеть и трещать… Не в силах…

«Увы — он счастия не ищет… И не от счастия бежит…»

— Это восторг был… Откровение…
То откровение, которого никогда не будет в 14 лет — и оттого оно никогда и не станет банальностью…
Это страшное откровение было — как клеймо на всю жизнь, которым заклеймили проститутку Миледи…
Это было что-то от запаха смерти — той, что будет еще в третьем акте…
Приговор? Да…
Наверное, это было просто страшное, усталое понимание, что искать — не найти, а бежать — не скрыться…
Это страшно было — ну, вроде рождения на этот свет, наверное…

* * *
Я, наверное, к финалу стихотворения очень сильно орал…
Или не орал — но закатывал глаза, как Вертинский, когда пел свои песни: глазные яблоки мои торчали, выкатываясь, как конский навоз посреди колхозного двора…

«А он мятежный просит бури,
Как будто в буре есть покой»…

…Я стал в тот момент юродивым, кликушей — и не очень важно, что они всегда взрослые, а мне было всего 1, 5 года, и чулок у меня был спущен, и бельгийский костюм на мне был красивый, и сам я смазлив, и голос мой — колокольчиком…
Нет…
Я уж и не помню конца чтения — я не читал же стихотворение, а свою будущую непутевую судьбу с диким количеством невысказанных слов о любви тем, кого я любил больше жизни и с порезами на теле, которые никогда не были игрушечными: что-то решая, я всегда решал идти до конца, потому что думал, что другим — именно им, мною любимым — так и будет лучше…
То есть, им будет лучше без меня… Вот о чем я тогда кричал…
Я не знал, что там со мной в жизни будет — но предчувствие коснулось моей души этими самыми лермонтовскими строками — оно просто пронзило меня будущей болью, одиночеством, которое неизбежно перед смертью и усталостью от того, что еще не успел совершить, но совершишь — обязательно…

…Не помню, как меня сняли со стула и поставили в угол…
Или не в угол? Положили на кровать и накрыли одеялом?
Меня знобило тогда, жар нарастал, как скорость при спуске с трамплина — перед прыжком в желаемое забвение…
Думаю, именно в тот вечер я умер — хотя, и не совсем.
Не совсем, а — так…

Ну, это как примерка была: померили типовой костюмчик, а потом портной и сказал: «Раз модель подходит — я вам сделаю этот костюм именно по индпошиву… Вот, только мерочку сниму…»
И ясно — портному нужно время для шитья: мерочку снять, лекала всякие там нарисовать и вырезать…
Кстати, такие вот примерки бывают обычно в первом акте — еще пару актов дано не столько для портного — кому много времени на пошив не надо, он профессионал — сколько, для заказчика: у него задача посложнее будет: вписаться в тот костюм, который ему сошьет портной…

* * *
Мои человеческие данные?
Ну, родился давно — в январе 1956 года…
Был блондин в детстве — стал лысым брюнетом…
Из поэтов особенно не люблю плохих, а из хороших — М. Ю. Лермонтова…
Отчего не люблю?
Скажем так — и плюгав он, и мелочен, и сволочь, если вдуматься…
И Грушницкого мне было всегда жаль, хотя я всегда ощущал себя Печориным, хотя и понимал, что он — сволочь, как и Лермонтов…
Что? Да, именно поэтому я тоже сволочью вырос…
Творческие планы?
Они есть.
Писать стихи — что я и делаю — и даже иногда не хуже, а лучше, чем Лермонтов.
Хобби?
Думаю в ближайшее время выучить стихотворение Лермонтова «Выхожу один я на дорогу»…
Ну, да… Я его ранее не учил — а тут решил выучить…
Там есть одна строчка, которая — вдруг, кто знает — перевернет всю мою последующую судьбу?
Ну, если про парус одинокий — перевернуло все, если я уже пережил и парус, и мачту, и все остальное — может, мне нужно идти дальше?
Не было откровений в 14 лет: они были до, будут после…
Почему мне это так важно?
Потому, что мне уже — не 14, но — ужасно хочется откровений…
Какой еще вопрос?
Ну, это даже забавно…
Вы меня спросили о той строчке, которая может перевернуть мою судьбу?
Что? Такой строчки не может быть?
Может, может…
Как там, у ненавистного мне, Лермонтова было?
«И ДУША С ДУШОЮ ГОВОРИТ»…

…Нет…
Больше я на вопросы не отвечаю…

Июнь 2005

Отметить: И душа с душою говорит…

Материалы по теме:

Аисты с капустой Еще одна история из моего счастливого детства.
Луч солнца! Луч солнца золотого был до такой степени ослепительно ярок, что смотреть на него, не прищурившись, не возможно было даже сквозь закопченное стеклышко.
Как я снимался в кино Ассоциативные воспоминания — крайне забавная штука. Бывает, вертишь в руках фигню какую-нибудь, авторучку, например, а на ум приходит что-нибудь этакое, на первый взгляд, никак с авторучкой не связанное: скажем, мороженое. Не так давно ездил я новые ботинки себе присмотреть.
Комментировать: И душа с душою говорит…