ИНО

Снежество
На оконные стекла ложится снег.
Провожаю октябрь прожитым тоннелем
и смотрю, как метущий внизу человек
все пытается сдвинуть снежинки с панели.

В нетерпимости к празднику первой зимы,
к наводнившему город снежайшему блуду, —
он находит несуществующий смысл:
приоткрытых колодцев — просторный желудок.

И встречая с утра каждый день, как оброк,
как порог, предназначенный для спотыкания,
отбывает его забываемый срок:
чертыхаясь — каясь — легко, без отчаянья.

Да простят его дети, собаки, дворы, —
посвященные рыцари ордена Снежества, —
те, кто двери, во зло, на испуг не закрыл,
не взошел, для спасения, в степень невежества.

Кто не знает, что нынче поделать с душой —
словно пьяный, раздаривающий объятия,
кто в смятении снега искал и нашел
все ответы — ниспосланные проклятья.

Я давно загадал этот день на судьбу,
замираю в языческом препоклонении.
Все приму и поверю — что будет, то будь, —
лишь не дай мне Господь умереть во терпении.

Отхожу и к глазам приближаю листок
ненаписанной верой исписанный дочиста.
Как же каждый просящий из нас одинок
до зимы, до утра, до всей жизни, — как прочерка.
1988

Холм
Все умершие нынче склонились дождями над городом
и внимают пустое у праздных, познавших печаль.
По завешенным окнам, по темным углам коридорными
появляются преданно, ласково в мысли стучат.
Без истерики оргий, без трепета духо-клонения,
суету панибратства меняя на светлость руки,
увлекают — блаженно — к Холму своего поколения,
кажут выше судьбы, где законченный брошенный Скит.

Не желая удачи, не жалуя жизнь наговорами,
лишь даря одинокости зоркость разреза души:
опустелым сознанием, на миг воспаленными порами,
поглощаешь в бессилии омут открытых Вершин. —
И вещает земля здесь, и память врастает в поверья
вековых мятежей плоти, равных ознобу глотка.
Видишь ясно, до рези, — спокойственна Духа империя:
обреченность в ином измеренье всегда высока.

И все глубже, все медленней тянется ясность пророчества —
на холодном припеке отток изнуряющих сил. —
Провожаешь себя к ним и моешься, моешься дочиста,
чтоб никто не любил, не внимал, оставлять не просил.
Но не можешь уйти: не молиться, не молвить хорошее,
онемением ног исступление мысли щадя —
через Гоби бесплодья тянуться до Индии прошлого,
не найти и пропасть в заточении шара дождя.
То проходит открытость, проходит безвыходным выдохом,
оставляя чужое: на вдохе отеком груди,
заставляя искать, задыхаясь в догадках, не видя Холм,
памятуя пришедших потоками оком одним.
1989

Стих
Ныне стою над провалом, поверженной о земь, стихии Ипата.
Коршун изнанья не выйдет в дозор, забывая вершить на круги.
Я оставляю и жду:
позади не прошедшая в ровень утрата
камни бросает и любит, на миг прозревая, судьбину слуги.
Чудаковатая,
будешь ли призвана,
если та Богом любима,
песнею названа, но не допущена к памяти веленых слов:
накипь камней не хаос,
то иная тропа: собирать ощутимо
пригоршни ягод, постимо-саднящие пригоршни глаз стариков.
Вынести свет их,
пустить можжевельника свитые стороны миром.
Небо послышится.
Воздух послышится.
Падшие травы — водой.
Чистый от плоти,
в благословении черпаю силы незримо.
…Там, глубоко, где меня хоронили, стался ли узел с едой.
Доля бескровная, песня без имени
не поминай беглеца.
Я же отпущенный, ты вознеси меня
Храму
мой голос, мой Царь.
Ни на земле, ни друзьям: одинешенек —
ощупь слепого.
Снова и немо прошу: то хорошее,
то умываюсь — жить ново.
Вы ли кудесники леса горюете,
вы ли поля велики.
Пол-пути пройдено,
как не горю идти —
ноги увязли: пески.

…Солят ветра по камням,
и пастух, оживляющий гибелью сына,
ждет возвращения: видев далече поля и посланных снов
Выкосил вой белену.
Не смирясь разревелась, постыло, калина —
Солнечной вспышкой оставлена праздновать жажду лесов.
Выпить бы: враз,
да пошибче — в завитку — отбросить испуганный кубок.
Вот он я — мамочки — сколько ослепленных, алчущих жадно:
— хотим.
Мне не живется и здесь не прошусь:
слишком все обреченное — любо.
Я лишь прощенья просить,
я почувствую ложь, —
побожись: я — простим.
Больно покаяться.
Увековечена поступь,
не встанут петлею стены валежника.
Паперть — паломнику, истинно: перстень о том.
Остановите дыханье просящие, блудные жители Трои:
будут базары, младенцы и звезды вкусивших за общим столом.
Долгие сумерки приготовления — вязкие сумерки,
Стекол испарина.
Засобирался. —
Место мое у подножья реки
Дарино.
Все васильки, все корабли близкие —
стаяли.
Выйду к реке, не погуби,
что же так низко ставили.
Путь отрешения, —
будет ли…
Ладом и милом хранимый,
не торопился —
оглянешь с последней горы, уходя: там — твои
добры свояси отпущенной тяжбы с улыбкой — ни хлебом единым.
…Мимо тщеты, припадая юродивым, облаком мир утаи…

В этом святилище глупо чураться покоя высокой лампады.
Взяв на копье, я вынашивал сердцем — о — сердце:
живи, боль не лгут.
Но разрушалась империя в полный упадок.
Больше без сил,
и шакалы мерещатся, копятся: вот — стерегут.
В изнеможении, в шубе расхристанной мне бы добраться,
успеть бы.
Гаснет дорога.
Чаянья, криком проточным крича, не явить, не…
Тихо успение. Но обо мне отзывается зеленью стебель:
— Много оставил ты, скоро оставил ты —
этим твой Храм не видней.
Будь милосерден и счастлив возвышенный в поисках Храма,
слов вожделенных познания шедших минуя той скверны уста.
Обыкновенно:
застынет зрачками оконная вечная рама.
Коршун не выйдет.
И тихо простится последнее слово: — устал.

Не осязаем, но славен живущими
скрытой легендою клад.
Доля бескровная…
песней зовущие
не возвращают назад.
Чувствую.
1989

Цвет
1.
Капли и корни,
вплетенные в трещины скал,
неузнаваемы.

Здесь начинался,
а может, давно оболгал то, что в начале
сказано.
За безучастье в игре — вне —
небо покрыто вязами,
Гребень повыше,
а дальше осталось смотреть,
словно отчалить.

Вон.
Повинуясь изломам, и стол под фатой лобного гомона.
Свидеться: пресной волной,
камнем питающим ветры Наины,
схлынуть ли; не уместить
всей акварели податливых красок;
оного времени кроны стелить мягко под голову,
сладко для сына.

Вон: растворив окаянные камни могил,
соли сказания —
видеть творением,
видеть готовых белил поиски славы.
Поиски Снежества, — светом крестясь — было бы:
на небе связано.
Все вспоминая пророчество первой мольбы,
случая вал ли. —

2.
Жесты творились проворнее цвета на плен.
Трижды искомые сгустки познанья из немощи пены
Тем ли, почуя удел
сизых хрящей, оправдаю измену —
мало.
То — глаукома проклятия ощуп вернуть:
низка кораллов — влечение тел.

То отошло:
стеклянные ливни, парча,
чай по-купечески,
сказы калек, дум Святогора.
Исповедим — голову вскинь.
Воосмеяние тяжбы поведать простор:
желтым-по-красному:
торг умиления мякоти полных цветов
небеспокоен.

Слабый набросок: «Омелое-мел» — начерти:
исповедь разному люду:
— мне не убудет, и казнь не претит, —
куплена — воин.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В самосожжении скорости — яхонта всплеск,
мумия ревности к власти исполнится мясом,
запахом клейким,
лекалом страстей —
страхов осознанных в сласти слюны — и вины коих..,
дуя на лопасти смут показать естество
(ствол): кирзовых почестей, лаков крестей.

Произошло. Как беглянка тревожной ночи. —
Совесть, рожденная запахом кожи.
…Грады влюбленных с лихвой бобыли,
Мир обронили, пожитки несли, —
в усы ручьи засветло.

3.
Вон, волоокой дремотою слизни речей:
плечи покатые,
мшистые пастбища: издавна похоти сей
все позволяя.

Светлый распад под нафталином судьбы —
было: чьими-то лапами.
Плата восторгу умело покрыла: кабы
волю до лая.

Вспять голосить куролесить: волосия комьями олова,
что пропивать, супостата, свои, иль господнии головы.
Шибче метнуться, бессонно, нарывши колодцев в похмелии.
На неподвижной земле отслоиться пыльцою сумею ли.
Пауза света в сознании савана послана павшею.
Веру свою, навсегда, окрестить Вавилонскою башнею.
Время раскопок: то звать, то мытарить чужое величие,
Капли молчанья застывшие вздорными кличами.

4.
Навзничь влекущее лоно, по запаху трав, видится тягостным
праздником, срывшим и нехотя, возглас наврав,
истово метит, —
стон хороводит нарядами снеди-несущих.
Все, что просил,
остановится просьбой дождя,
сущих дождей чистого лепета.

Оклика взмах растворится — послушный гонец
были «ин витра» и…
и слуха, и духа.
Все, что осталось — венец
липких ладоней.

Теплая нянька, привычно заправив иглу,
шьет оба времени.

Все, что осталось:
глазастая клятва на гул,
вера агонии.
…Долгая песня
имени каждого встречного пришлого в дом.

— напои водой студеной,
накорми,
я весь путник отлученный
от земли —
1990

* * *
Денно гаданье, песчаные отмели грез,
в море отлив — то на небо ни мало прибудет.

Воспринимаю случайного гостя всерьез
за правоту: научили бывалые люди.
Дверь открываю велению слез старика.
Без причитанья шепчу незнакомое прежде.

Старший вельможа поднимет лукавый бокал
и назовет суету так не складно — надежде.

Я повторю, не услышу, но слушаю звук
полный добра, тяжелеющий землями берег.
Мой, — где разлука встречает людскую молву. —
Путь обретения равно — великой потери.
1990

Осень
Логово дум — поле.
Ты голова, поле.
Ваше тебе конник.
Поле голов — поле.
Гул, утоли вдовье —
мне не прожить боле
облака грозового, долгого, поливого, —
взорами.

Силы просить на исходе горы пития,
С дерева прыгнуть в осеннюю шибкую кучу.
В прошлой деревне старушка поделит огня:
Анна Ивановна, сколько людей-то плакучих,
речь расскажите,
я пустошь, трава-лебеда,
ож, плакала Кулунды, ожидание хлеба.

Логово дум.
Поднимается тело на «ДА»,
сопровождая свою убиенную небыль.
Гонит звереныша, вовсе пройдоху, сыча,
и домочадца, ваятеля гордого имени.
Я уровняю —
прошлепает хохот ворча:
— Слишком говорено,
талое, ты опои меня.
— Могут колдуньи извести человека
вылепив его изображение из воска
всяческим истязанием подвергая —

Низкая пашня, кустарник меняет леса,
ясно, и видно паром через реку, направо —
место свидания и территория пса —
доброго стража покоя единственной гавани.

По светелке шагать,
ворожить — нагадать,
выпадет постеля —
без году неделя, —
да жених — Емеля.

Ты топи, река, одолей берега,
берега осенние, ветряные.

Заливай — разлучи берега водой,
утоли течение не оглядываться.

И облачко мне — вольное весло,
размолотое на-двое паденье:
разумная жестокость — одолеть,
в симметрии от череп-совладенье.
И русло, обнаженное, реки
я прижимал ко дну ее потока,
чтоб родники задумали тупик
в открытии языческого срока.
Но вздернута история морей
за право неподвижности событий,
в немилости у девяти дверей
живучее прощение — быть Им.

Самое небо настало влекомое грому.

Малый росток годования скол вытесняет —
познание родины.

Свет невеликий величием радуги ранит.
Крови несметные тронуты,
в горло вступают разбега проворнее.

Обворожительно слово негодное,
опустошительно,
некороновано.

Сам — надышавшись листвою,
объятия все растворив для напитка гостинного:
— Доброго здравия, кушайте, братия,
доброго имени.

Вам половина веселья, полудница, —
се медуница лесная на выданье.
Нищие ратники радость повинную в зернах прозреют
плодами хранимые.

…Беглые ветры, нашедшего Ирию.

— Пережив ожидание доброго слова
приношу берега мои к берегу брата —
Остановив певучий неуем —
шум раковин морских полнее волн,
свободней слуха рослого прибоя.
Открою створы гулких островов:
в них умер образ,
и прикосновенье отсутствует —
желанье сна вливается в желанье пробудиться.

И путника костер — то горизонт
двоих, идущих в темноте на встречу:
движение — упруго и тепло.

Один-и-звук творит владенья зрячих, —
оставив лапы.
Плотное вошло безмолвие огня.
И протяженье света — окончено веленье создавать.

Шагаю. —
Нет богатыря натугой плоти —
легко: дыханье, вложенное в смех.

Осень. —
Листьев грай на краю игры в домино парка
последнего знания хода.
Все мы мысли света, не потеряй одного.
До наступления ждали холода.
Время ждет здесь.
Здесь непрерывны деревья — деревья — долгие хвастуны семени.
Первые вести пройдут самозванцами, их называют приметами времени.

А после дня раскрытия цветов —
столпотворенья зрительная сумма.

Никто не спросит выходивших на перрон:
— Откуда привезли того, кто умер.
1990

* * *
В день сотворения моря
реки теряли волны,
месяц терял небо,
я находил берег.

Много пройдет историй,
будет луна полной.

Волны хранят небыль,
в камень остыл берег.
1991

Ностальгия
То судачат дожди бесконечное, все о былом,
все о лете судачат посланцы созвездия
Лебедь,
вспоминая гулянья в вечернем, почти голубом
и, слегка, аметистовом небе.

Филигранная зелень застыла в коллекции снов,
и рождают песок побродившие по-ветру волны,
и морская луна унеслась до весны на восток —
словно птица, сорвавшаяся с колокольни.

Я не чаю дожди и спокойно смотрю в календарь:
в неподвижности чисел таится начало движений,
жто прежние лица, давно обращенные в гарь,
и тепло окрыляет сухую известку растений.

То не птица, то — ветер сорвался с опущенных век,
и ушли корабли, и очистилось море от цвета.
Я не чаю дожди, как посланцев, нашедших побег,
но к чему возвращаться в глаза опустевшего лета.
1991

* * *
Проживаю -заживляю
раны — горные отроги:
так отчаянно вначале,
неуютно на дороге.
А бывало — снегу мало,
но случилось — лето в милость:
словно ветром приносило:
сила — ягода — красиво.
Да полдня на сенокосе.
Бог увидит — стану милым.
Кто же счастья не попросит,
лишь полюбит все, что было.
1991

Камен
(торжество)

Приходили сборщики трофеев.
На беду накладывали руки.
Был ли полдень в это воскресенье,
или в землю утопали звуки.

Словно чья-то осень, чья-то память
сквозь листву, — и листья опадали.
Проходили: знать — кому веселье
изваяло сердце светлой данью.

Воздух был, и травы проливные
голосили о путях негодных
просьбами — огня — вернуть иные,
радости творимые угодья.

Слух ли на праздник — желание скоро:
леса высокого шумно встречали,
без разговоров воды слагали озеро.
Их удаление в одиночество — роскошь — отметина:
в руслах уставшие реки
бьются о землю дикими — гнездами — птицами
и принимают бледные волосы вечера
жаждою — слиться.

Степь опалила ковыль водопоя,
гонит ожары звенящие,
горлит в небе:
зрячее место — любимое многими,
слишком великими недотрогами.
Зрячая местность, —
где поязами менялись и слушали
волю прилива.

Между землей и глазами блуда
струны задуманы —
это пустой таволожник странит
ратное тело.
Косноязыкий и неуклюжий увалень света.
Чуть впереди охает лето
вместо вины.
— Воздуха прелое крошево —
— Новое прошлое создано —
— Скошено сумасшествие —
— Конные спешились —

Славно легко горевать,
что ворошить.
Если поверхность — смех глубины,
там покрывало шить.
Непоправимо.
Будет ребенок всем отвечать имя:
он прижимается бережно,
— много ли дней —
он пропускает прикосновения.

Вам — поделиться хотел: оставалось в запасе,
или в улыбке, в хранилище танца, в притворстве.
Я не слабее потока, я слишком согласен
вспять воротиться, к банальному тосту.
Там, у державы, у самых ворот, у начала
Камен старик погружает в дорогу посох,
вестит — за множество дней — минералы сличая.
Голос заброшенный — детский тайник — чертополох:
— Было движенье в обычаях времени года,
в том поколении был обитаем ветер:
— дар приходить —
он единственный шаг перехода,
в звуке «достичь» дольше испуга, чем света.
Больше хворающих, чем на ступенях вокзала:
сохлые руки — как винные клубни наружу.
Зона прогулок преобладала.
Сладкая жидкость изнанки числа,
или пустая порода числа.
В почве ответов, лишенных убийства, — зимняя стужа.
Тень от подстреленной птицы меняет окраску,
делит убитого зверя прыжок в половину.
Сказывал медленно и торопился плакать.
— На ноги мне бы подняться, мало видеть.
Словно тропа — это поле, и невозможно
двинуться с места. — Так созревает семя:
имя свое создавая — власти подножье:
в долгой молитве реки склонили колени.
Станет легко горевать,
что ворошить.
Если поверхность — смех глубины,
так покрывало шить.
Голос очертит линию дней слова
птицами — гнездами — дикими,
у старика тронет земля голову:
то налетели деревья — криками.

Красное — красное — волки всех просторечий
неторопливо, на цыпочках, по отголоскам историй
глянут и глаз не заметят. — Ступай подорожник,
встреча случится ночью седьмою в озере.

И поспешала стая сорочья,
но не успела.
Милая, славная, в этих пределах время песочно.
Дай мне послушать твои ладони,
тихо проститься…
лампа в комнате — бешеный всадник — мчится.

Быстрые — зелено — сватают воды… синие мели.
Лишь на восходе, дрожь унимая,
руки пустеют.
Вне притяжения волосы крались,
кликами темень.

Я забываю, я возвращаюсь
в зелень купели.

Склонность пожить — это хлопоты для уходящих.
Лес научился сеять обратный дождь.
Худо — ни-бедно: камен жильем:
дом поведу с колокола.

Долго в себя возвращался молвить
и невредимый.
На руки мне подавали воду:
тучи проливали травы,
травы пролили мел.

В полдень глаза старика я увидел,
выстрогав лодку сосновой коры
запахом берега,
греет весна.

Он затевал игру, снега отведал,
или — в насмешку — право побега,
как долговая яма обид, и
дно горных тропинок меняющих цвет глаз.

Легкие плавуны
кружат пугливое утро.
— Я не твое мнение. —
зовет,
пойманный в сети земли водоем,

Теплая влага утренних лиц, —
капли вблизи.
Им — кропотливым — я отдаю рыхлое тело зимы.

Ранешный свет и уплаканный воздух
бредят ветрами.
Кто же идет против теченья земли,
чтобы читать Камен.

В верховьях леса встретились слова,
и корни узнавали листья.

Цветы разжали кулачки семян,
храня судьбу для продолженья мысли.

Здесь людно.
Пожеланье — «Быть» —
струилось сквозь голов — творений — завязать.

Все ждали Солнца,
но никто не знал,
что так оно однажды называлось.

Не время над рекой — она верна,
как речь земли, рассказанная морю.
Сбывается источника волна
началом полдня лиственных историй.
1992

* * *
Длится речь по земле —
то кормилицы песня, лучом колыбели,
сходит в горклые пригоршни,
утварь тая.

Я превысил дыхание слов
и бежал во всю ночь
по клокочущим клавишам мели:
провалиться в совиные зоркие дыры окраин,
на спокон камыша.
Слушать волю поверия травных детей
изнутри восходящего зова,
огнистого всполоха крохами лет
лишь достаточно долго молчать.
Не узнав, что далеет любви
полнота в суматохе вестей —
удивленных погодышей неба.

Ненавидно то место, но взято начало.
Вопросительна кромка ресниц. —
Взгляда полный каприз, и деревья качая,
август падает ниц.
Что за воздух пролился с горы
в долгие сны кучерявые отяжелевших долин.
1993

Дыхание
Словно воин свершений, вобравший в себя поле,
одинокое зверище ночи почуял и вражьи колья,
вскинул голос, но звук засныл — невесомее сора, —
не желая возврата, не поддержав разговора.
И куда ни ступал он — везде находил останки
каменеющих вскриков, рожденных в неистовом танце.
И остался он немый — ладонь до лица пугливо, —
покрывая дыханьем свое неуемное имя.
То ли мера иная разнится в предчувствии слова
для того, кто касанием стал на вершине озноба,
тяжелее огня он понес свое зоркое тело, —
и дыхание сжалось до белого мела.
Так стремится гора быть вместилищем ветра нагого,
и в обычаях дня поместилась дорога, и гомон,
гомон рослых камней, оробевших на грузную темень:
здесь — жилище цветов, и утрачено время,
и сочится по склонам вода, выжигая морщины,
восковое свеченье, трепет горящей вершины;
реки, полные брода, — глядятся в них странники брани,
и уносит, и студит поток отражение в камень.
Поднимают овраги душистые, терпкие грязи,
оглашение правит, и принято утро,
как праздник:
не хорал, не Герника, не брошинка образ весниц —
клокот стойбища древних, землистый хрусталь околесиц…
Это чаша — мембрана, набитая криком,
где обрывки корней исполняют плетение — Ликом,
где язычное речит, дивится на реки дневные,
и срывают влюбленные гроздья дождя наливные.
Но торопится ропот, обряженный в капельки пота,
как совсем — будто в детстве: забывчиво-кроток,
нелюдимый пришелец, любопыта весеннего зноя,
или по-миру пущенный вал травостоя.
1993

* * *
Не весь ли свет остался у земли,
и ветер обнимал слова на память,
и плыли, плыли корабли
с переселенцами весны.

Я был в тот день особенно далек —
доверчивый, как недостаток:
приспешник, пасынок,
гулена святок.

Но мне возможен возраст без примет —
соломенный напев осоки, —
чтоб выходить с улыбкою на свет,
на первый снег — походочка плохая.
1993

Материалы по теме:

In da face 1 Дай мне адрес своего жж, Сдай пароли твиттера с фейсбуком. Интернет – загадочная штука. Жаль, что мы немолоды уже.  
Кое-что о конце света Лето было или всё же нет? Образы порой диктует бред. Лезет на кафедру лобастый Пустозвон и педант — На кафедру докторскую променявший талант, Лезет с мерзкой гримасой.
Потом Потом Мир рассыпается на миллионы слов которые не знают адресата Сны не сбываются и вновь проснувшись завтра Ты наблюдаешь как ломается любовь в обычном зеркале на расстоянье мата