История на салфетках

История на салфетках

История на салфетках
Витя Санчук своей жене:
— Мадлен, как правильно креститься: слева направо или справа налево?
Розенблюм:
— Я — еврейка, я не могу креститься!
Вадим Ярмолинец:
— Все могут, а ты — нет!

* * *
Был на дне рождения Эмиля Горовца. Седой, высокий, стройный. В клетчатом пиджаке. Таким и запомнился. Через несколько недель после этого события мне позвонила подруга и уведомила о его смерти. Я спросил: «Кто следующий?»
Ходят слухи, что Горовца в могилу свела «Виагра»… Что ж… достойная мужская смерть 21-го века.

* * *
Мамлеевы в Нью-Йорке.
Маша Мамлеева:
— Надо причащаться. Это же таинство! Таинство! Бог любит таинство, а не ёб твою мать! Причащаться надо, а я нажралась! В церковь надо ходить, но не после ебли!
Юра Мамлеев:
— О вампирах и упырях знаю из личного опыта.
— Эрнст Неизвестный — вампир!

* * *
Довлатов о Мариенгофе: «Залёг на дно. Худой и бледный для артистов разговорного жанра. Невзрачный. Не писатель, а автор.»

* * *
Я влюблялся однажды. В модель «Плейбоя», даже жили вместе… Теперь у неё муж и дитя. Урок на всю жизнь — абстрагироваться.

* * *
Одним достаётся талант, другим — деньги. Третьим — смерть. Я знаю своё место. Оно не самое привлекательное.

* * *
Я знаю, о чём говорю, но не всегда понимаю сказанное. Возможно, я кого-то цитирую…

* * *
Из одного окна моей киевской квартиры были видны детский сад и школа. Из другого — кладбище. Жизнь на ладони. Эпистолярный пейзаж.

* * *
Александр Генис об Эдуарде Лимонове: «Враг народа!»
Жаль, что не уточнил какого…

* * *
Специфика.
Бруклин. Дискотека. Я и девушка.
Я:
— Пойдёмте в номера!
Она:
— Какие?
Я:
— 212.

* * *
Кузьминский о Стрижове: «Может километрами писать одну и ту же хуйню.»

* * *
Кузьминский о Стрижове: «Одна длинная песня.»

* * *
Чёрно-белое существование обещано тем, кто делает из хобби профессию.

* * *
Саша Грант: «Внутри нас живут ребятки. Иногда они дерутся.»

* * *
Боже! Как парадоксально трагично скрипит солёный огурец после выпитой рюмашечки!

* * *
Я — последний денди! Дороже меня никто не одевается. Как прекрасны мои женщины! Жена художника Володина пообещала мне курительную трубку! Широкополая шляпа уже присутствует…

* * *
Люблю всех! Список плачет по кастрации!

* * *
Поповский Тролль: «Подарите мне власть над собой, а я подарю вам славу!»
Довлатов хохотал двадцать минут, а потом вписал в «Иностранку.»

* * *
Ян Медовар: «Моя жизнь — как пустой орех! Юленька (Тролль), получу гонорар и куплю вам красную кофточку.»

* * *
Не шутка: в Боро-Парке живут парадоксальные евреи!

* * *
Ян Медовар грассируя вернулся из Бруклина: «Я сейчас был на Брайтоне. Наших евреев надо резать и выбрасывать! Резать и выбрасывать! Причем, учти, я не антисемит — у меня жена была русская!»

* * *
Ян Медовар: «Нужно написать хорошую статью! Я делаю потрясающий концерт! Нашел прекрасную синагогу! Уже договорился с раввином! Прекрасный человек! А синагога, — просто потрясающая — и, что самое главное, — абсолютно не религиозная!»

* * *
Ставят на кон 2002-ой год. 15 лет назад я учился в джазовой вечёрке. Аки гитарист. Мой учитель Саша Чернышов говорил: «Люди делятся на две категории: одни играют музыку, для вторых играют её. Ты относишься ко второй категории. Потом поймёшь…» Но насколько изумительно было играть пред многотысячной публикой! И насколько я ошибался! Спустя годы, понял, что отношусь ко второй категории. Не обидно…

* * *
Со слов чужой подруги: «Даен нажрался и читает стихи. К сожалению, хорошие.»

* * *
Во время одного поэтического вечера дали «открытый микрофон». На сцену взобрался Стрижов. Пиздел, пиздел… Не мог остановиться. Игорёк Сатановский его двумя руками снёс со сцены. Урок: не вписывай себя в поэты! Дрочи свои картины на продажу во многих интерпритациях, талантливых! Пара добрейших слов Бродского не внесёт в поэтические гении.

* * *
Шабалин мне: «Мудак, пришёл к Довлатовой в жопу пьяный!»
Я ему: «Пусть таким меня и запомнит: алкашом и матерщинником! Ей не привыкать!»

* * *
Переработал:
Писал о банкротстве компании Энрон. Вместо «Пятой поправки к Конституции» написал «Пятая графа Конституции.» Прочитал свою статью. Вышел из конторы. Зашёл в бар. Пропустил стакан. Несколько успокоился. Вернулся за стол. И пожалел править… Пришлось, конечно…

* * *
Фундамент человеческой души — приоритеты.

* * *
Январь месяц. Поэтический вечер. Открывает Шабалин в застиранной джинсовке. Заканчиваю вечер я. В дизайнерском пиджаке.
Февраль месяц. Поэтический вечер в библиотеке. Открываю я — в жилетке и пиджаке за кафедрой с микрофоном. Продолжает Шабалин в модном свитере в сидячем положении возле букета роз.
Последней «встречи с поэтами» предшествовала беседа Тролль и Шабалина:
— На этом вечере ты не можешь появиться как раньше.
— У меня кроме джинс ничего нет!
— А ко мне ты элегантно приходил в костюме с галстуком!
— Ненавижу костюмы!
— Ладно. Главное: не приходи в джинсах. Тем более — это не по сезону.
— Юля, я брожу в джисах круглый год. У меня нет брюк. И денег.
— Займи.
— Размер не подойдёт.

* * *
Садясь за лаптоп трезвею.

* * *
Белла Ахмадулина отмечает День Рождения. В ресторане Нью-Йорка. К столику подходит дородная одесская женщина:
— Мы решили назвать наш поэтическуй клуб в иммиграции вашим именем и сделать Вас почётным членом и председателем.
Белла моргает глазками…
Соседка Ахмадулиной по столику шепчет Бэлле на ухо:
— Не судите строго. Это ёбаный кошмар нашей иммиграции.
— Да, но она же добрая, добрая, добрая…
Ахмадулина любит повторять одну и ту же фразу.

* * *
Я Тролль:
Юлей, налей!

* * *
Высоцкий поёт песню Бродского. Верх идеала до которого необходимо досуществовать.

* * *
Тролль Высоцкому:
— Когда выступаете?
— Когда прикажут!

* * *
Архиепископ Александр: «У меня с совестью всё в порядке: я ей не пользуюсь.»

* * *
Девиз газеты независимых мужчин «Повеса», принедлежащей Коле Шидловскому: Те, кто нас любит, — дуры, а те, кого любим мы, — стервы.

* * *
Архиепископ Александр называет Папу Римского Иван Палычем. Не зря Иоанн Павел Второй ударил как-то Александра локтём в пивной живот! Папа Римский — забияка.

* * *
Рассказал своему приятелю американцу о том, как один наш общий знакомый, тоже абориген, не узнал на фотографии Бориса Николаевича. Приятель удивился: «Быть такого не может! Как можно не узнать Ельцина!? Лысый такой, с пятном на голове…»

* * *
Шабалину по работе надо было взять интервью у Юли Беломлинской (Сергей работает на радио). Спрашивает у меня:
— Слушай, о чём я с ней буду час говорить? Я же о ней практически ничего не знаю.
— А тебе, — говорю, — и не надо. Она всё равно рот закрывать не будет. Получится «на ура»!
Шабалин был рад: Беломлинская не подвела. Сложно только было её затыкать для музыкальных пауз.

* * *
Сижу в баре с Ниной Аловерт. Обсуждаем сложившуюся ситуацию с Лимоновым и произведения этого автора. Аловерт о книге «Это я — Эдичка»:
— Крик души.
Я:
— Ниночка, вы, кажется, забыли запятую и восклицательный знак.

* * *
Моя мудрая любимая молодая мать как-то сказала: «Главное: не когда жениться, а как.» Родителей иногда стоит слушать. Пока они живы… Кажется, иногда, в самом важном, мне это удаётся…

* * *
Горькое пьянство — это когда наплевать на последующее утро. И на последующую реакцию женщины.

* * *
Не ссы, Каштанка, прорвёмся! Так я обращаюсь ко всем любимым и нелюбимым женщинам… И каждая лает на меня по своему…

* * *
Довлатов: «Сказать про себя: я Поэт — это всё равно, что сказать: я красивый.»

* * *
Когда я в ней — в ней что-то есть…

* * *
Роза вянет от поноса (вербального).

* * *
Не занимайтесь вербальным инцестом!

* * *
Шабалин: «В ликёро-водочном на меня смотрят как на спившегося алкоголика.»

* * *
За ночь для написания пяти разных статеек мне пришлось превратиться в соответствующее количество разных дебилов. При подобной халтуре, одна из главных задач, — не мимикрировать себя кем-либо из этих персонажей. То есть, удержаться на двух тонких ногах посреди повсеместной моральной деградации.

* * *
Моё самое высокое чувство к себе — ревность.

* * *
Жизнь — пешеходный переход, белые полосы которого закрасил хулиган.

* * *
Женщины — кошки. Любят дом, но редко в нём присутствуют. Мне это подходит, как и обоюдные измены.

* * *
Опять о Юле Тролль:
Довлатов: «Юля меня расстроллила (из письма Перельману).»
Гандельсман: «Дорогой Сергей (Шабалин), позвони скорей, пусть милая Юля Тролль устроллит меня на работу.»
Даен: «Юля меня вначале настроллила, а теперь пристролливает, чуть ли не из пистолета, чтобы я поскорее издал сборник стихов.»

* * *
Она ушла, потом уехала…

* * *
Эдуард Штейн Юле Тролль: «Зачем ты с ним (Виктором Перельманом) связалясь, у него же диабет?»

* * *
Жизнь играет в шахматы по неизвестным мне правилам.

* * *
Город. Бар. Стойка. Девушка. Пьём. Беседуем.
Я ей:
— Пойдём ко мне.
— Хорошо. Кстати, сколько ты мне дашь?
— 22 — 23 года.
— Не лет, а долларов. Я бесплатно не ебусь!
Совсем нюх потерял…

* * *
Антонов мне глаголит: «Оставайся при своем, пиши слова, лоб наморщивая, а я — чтобы камера смерть рвала, мгновениями жизнь встопорщивая.»

* * *
Опять Антонов: «Я вставляю ее в сапоги, подвожу к проему дверному, «чтобы больше твоей ноги не было здесь, позвоню управдому.»

* * *
И вновь Пашка Антонов меня пародирует: «Большеглазо-губастый минет, начинается новое утро, я купил бы в Россию билет, но живётся уж больно там муторно.»

* * *
Начало самого пошлого романа: «Я умер».

* * *
Шабалин
Жабаблин

* * *
Когда мы (мужики) забывем, что все бабы дуры, то становимся глупее из самих.

* * *
Бар. Очень людно и громко.
Я молодому поэту Саше Стесину:
— Стесно здесь.

* * *
Поинтересовался у художника-коллажиста Костантина Бокова, как дела. Боков:
— Понимаете, Алексей, я сейчас выхожу из моральной и физической депрессии, которая началась после сентябрьских событий. Я практически не пользуюсь светом, отключил телефон и выбросил холодильник. Последнее вначале создавало некие неудобства. Дело в том, что я очень люблю рыбу и молоко, а без холодильника первое тухнет, а второе скисает. А там, где я живу в Нью-Йорке, молоко стаканами не продают. Так что я перешел на маленькие картонные пакетики молочка, и оно перестало портиться.
Как говорится, без комментариев. Но, давно зная Бокова, считаю, что его пора канонизировать.

* * *
Выставка фотографий Паши Антонова. На экспозиции его работа «Комар и Меламид с революционным плакатом 1972-го года». На снимке изображены эти выше названные художники с кумачом, на котором красуется надпись «ЁБ ТВОЮ МАТЬ». Дело в том, что, благодаря этому плакату, Комар и Меламид были лишены советского гражданства в 70-е годы. После чего они оказались на Западе и стали всемирно признанными лидерами мирового авангарда. Так вот, владелица галереи Mimi Ferzt Gallery сказала, что снимет эту работу Антонова с экспозиции из-за бранного слова. Так что, господа, цензура не умирает!
Не смотря на цензуру, мне удалось эту фотографию поместить в региональную газету. А «Новое русское слово», при публикации материала об Антонове, закрасило слово «ёб»!

* * *
Презентация журнала «Магазинник».
На сцену вышел Могутин, взял микрофон, почесал затылок и пошел в туалет (соседняя со сценой дверь). Через несколько секунд дверь с буквой «М» открывается и нам предстает Ярослав Могутин во всей своей красе: на унитазе со спущенными штанами в семейных трусах с ананасами. И читает стих. Публика, как окаянная, ломанулась на зрелище. Я положил ему «Магазинник» рядом с унитазом. Хороший кадр вышел, наверно, надеюсь, что НТВ и фотографы постарались.

* * *
Презентация журнала «Магазинник».
Подошёл к Борису Лурье:
— Здравствуйте, Борис, как вам тусовка-то нравится?
— Хорошая, много молодежи. Только боюсь, что они не ради поэзии пришли, а лишь бы оттянуться и потусоваться.

* * *
«Любите газету — неиссякаемый источник кульков для семечек». Такая надпись красовалась на стене над моим рабочим столом в редакции. По соседству с этой надписью радовала мой глаз, устремлённая в монитор, фотография Бродского из некролога в «New York Times».

* * *
«Пугай меня, Боже, только не наказывай», — любила повторять моя прабабка. Я же, как один французский король, боюсь только некрасивых женщин. И неудовлетворённых.

* * *
Проигрыш.
Мой друг обнимает женщину, с которой когда-то расстался по своей-же вине.
Я:
— Проебал, старик.
Он:
— «Проебал» — не бывает, бывает «недоебал».
Как просто дать женщине выездную визу без направления…

* * *
В.С.Высоцкий пел: «Я не люблю, когда мне лезут в душу…» Добавляю: «Особенно, грязными руками…»

* * *
Я своей бывшей (вечно!) возлюбленной кучерявой красавице женщине (Ю.К.): «У тебя красивые кривые ноги».

* * *
О моей учёбе в школе и институте дед Илья Михалыч Шапиро говорил так: «Выезжаешь как помещик… на тройках».
Прощайте, восьмидесятые; прощай, футуризм! Прости, длинноволосая юность!

* * *
Художник Илья Шевел о своём однокласснике Мите Шагине: «Ни слуха, ни голоса, а альбомы продаются». Замечу, что Шевел не завидует.

* * *
Как-то беседовали с Шагиным у подножия одного русского нью-йоркского пищеблока. Оба в тельниках. Проходила женщина с дочуркой. Девочка: «Мама, смотри, митьки!» Не пойму, как они не заметили всенародного Кузьминского!

* * *
После того, как в 1996-м у меня украли рукописи, не писал три года. Я накапливался.

* * *
Моя бабушка Беба Ароновна:
— Почему ты не хранишь свои публикации?
Отвечаю:
— А что я с ними буду делать? Читать?

* * *
Часто нахожусь в интеллектуальном запое.

* * *
Сто лет назад бандиты ходили к поэтам в «Стойло Пегаса». А теперь мы ходим к бандюкам в «Рюмку» и «Самовар».

* * *
Поздний вечер. Я и она. Интимная обстановка на диване. Одежда на полу. Потушен свет. Она приносит коробку, откуда достаёт пакетик с таблетками Tylenol.
— На, — говорит, — воспользуйся.
— Зачем? — интересуюсь.
— Чтобы голова потом не болела.
— Разве от этого должна болеть башка?
— Ой, прости. Я думала, что дала тебе презерватив.
Смех прервал то настроение на 30 минут.
На ощупь упаковочки практически идентичны.

* * *
Моя любимая подруга поехала к моему любимому другу-экскурсоводу в Париж.
Он ведёт группу москвичей о сорока головах.
Одна баба из туристов спрашивает у моей подруги:
— Вы сами откуда?
— Из Нью-Йорка.
— Я так и знала, что вы где-то живёте!

* * *
Недавно поэт Феликс Рейнштейн принёс адресованное мне письмо и стих поэта-фронтовика, автора множества книг, человека, скандально вышедшего из Союза писателей СССР, Виктора Аркадьевича Урина. Привожу без купюр.
«Добрый вечер, Алексей Даен, передаю в мою любимую газету «Вечерний Нью-Йорк» (я там уже не работаю —А.Д.) мои новые стихи, которые прошу воспринимать, как интервью, взятое у меня 14 апреля 2002 года после митинга ( в Вашингтоне — А.Д.) защиту всех тех, кто страдает от событий терроризма.

Угроза нового Бабьего Яра (Ответ на стихи Е. Евтушенко «Бабий Яр»)
Грядущее осмысливший прошедшим,
Скорбя, поэт российский угнетён:
«Мне кажется, что я еврей», — прошепчет
Как реквием над Бабьим Яром он.

Но мне не кажется, что я еврей.
Мне кажется — я русский в той могиле
Или украинец, где нас варили
Фашисты, кровь смешав в котле смертей.

Своей беды страдальческой не пряча,
тем мученикам скорбью воздадим,
что и сравнимо со стеною плача,
с библейской памятью её седин.

Что в памяти осталось? Голо. Кости
как строки-колотушки бьют в набат:
безумцы о всемирном Холокосте
мечтая, — всем «неверным» смерть сулят.

Когда кошмары множатся кошмаром…
Спасёт всех нас в такие времена
Одно лишь — перед новым Бабьим Яром:
Израильско-арабская стена.

Мне кажется порой, что я араб,
что я хочу размежеваться тоже,
ведь в Бабий Яр (не знать бы никогда б!)
и те, и эти эти свалятся… О, Боже…

Мне кажется, что как араб — беду
Хочу в конце концов не разговором
томить,
а у террора на виду
остановить, отсечь забором.

Стена!
Как авторы двух «Бабьих Яров»
мы шлём четверостишья = кирпичи.
Среди террористических ударов
пока не поздно, муза, не молчи!

Вы, люди, как эпиграфы примите
из «Бабьих Яров» кости в виде строк
там, где сердца вооружают митинг
и вдохновляют действовать. В свой срок.

Так
всем своим примером историческим
зовёт завет потомственных вершин,
так
возникает Воин из той притчи, с кем
бок о бок мы сквозь века — свершим.

Так возникай решительность! А пренья
Пусть не здают отныне даже пядь.

Протест
Четырнадцатого Апреля
учи нас дейсвовать и побеждать!»

Я Рейнштейну: Тяжело автору этих строк жить с его фамилией в Америке…
Рейнштейн мне: Но как хорошо с инициалами!

* * *
11 вечера. Пятница. Нью-Йорк. Угол 37-й стрит и 3-й авеню. Выхожу из ликёро-водочного с литром коньяка. Закуриваю. Подбегает американка лет 22-х:
— Курение вредит здоровью!!!
— Тебе, — говорю, — надо срочно поебаться. Перестанешь к мужикам на улице приставать.
— Умрёшь от рака!
Вот сволочь! Не дождётся!

* * *
Как-то в Нью-Йорке встретил Чигракова (Чижа). Лысого.
— Что ж, — спрашиваю, — с тобой, несчастье, случилось?
— Да вот перед поездкой в Америку бухали. А проснулся лысым. Вернусь, найду того, кто совершил сие надругательство, и убью!
Более года прошло (2002-й на дворе), а Чижара всё на свободе. Видать обошлось…

* * *
Немая сцена по телефону…

* * *
Евтушенко: Я беру 1000 долларов за выступление. Всё, что свыше, — ваше!

* * *
Самое важное в моей жизни — поэзия.

Отметить: История на салфетках

Материалы по теме:

Парочка бракованных фото Ночью выпал, считай, первый снег.
И снова лес Впрочем, не лес, а так — парк. Небольшой харьковский заброшенный парк. Деревья, речка, туман…
Лес. Подмосковье. Первые заморозки Осень наступила, отцвела капуста. Воскресная прогулка по чахоточному подмосковному лесу.
Комментировать: История на салфетках