Как я съел

Как я съел

Как я съел
Как я съел

Вообще-то есть его я не хотел. Не хотел. Ни в каком виде. Не хотел. Я даже думать о нем не хотел. Потому что одно его имя в последнее время почему-то стало вызывать у меня тошноту. Вернее, не имя, — имя было безвредным и безопасным, и не особенно тошнотворным, хотя родители, конечно, постарались впаять в него претензию на гениальность. Ну, эту отеческую слабость ему еще можно было простить, а вот от фамилии меня мутило по-настоящему.

Как от малинового варенья. Мутило от звука этой фамилии.
Что-то было в нем такое, чего я не особенно люблю.
Невкусное. Деревенское. Не то деревенское, пахнущее парным молоком и теплым, уютным, любвеобильным сеновалом; не то — доброе и приятное.
А такое нервно — дребезжащее, точно звон удара бейсбольной битой по стеклам автомобиля с модной сигнализацией, звон повторяющийся и усиливающийся. Отвратительный звук. Представили? Нет? Ну, тогда представьте, ну вот как не совсем трезвая старушка, плюющая подсолнечной шелухой на лавке перед полуразвалившейся избенкой, ищет своего внука — дурачка. Ищет, даже не вставая с лавки. Ищет криком — в то время когда этот тип на этом самом теплом и уютном любвеобильном сеновале пытается подтвердить на овце очередной этап своего взросления. Старушка кричит, а он потому и дурачок, что врать не умеет, да и не нужно ему врать… «Гришк… а гришк…… а Ты где… Гришк… А.. Я… Я овец……» — радостно вопит потный дурачок, с ног до головы измазанный овечьим дерьмом.

Грубо. Может и грубо. Но по-другому нельзя. Я не хотел его есть. Но мой мир реагирует только на то, что грубо. На то, что неприятно и дурно пахнет. Кто к этому приучил людей, которые и составляют этот мир, я не знаю, и даже не интересовался первоисточниками. Но факт есть факт. Мир реагирует только на то, что разбивает чужие открытые лица и чужие доступные мозги в обмен на стиральный порошок суетного бесстрашия и вялотекущего спокойствия, пропитанного транквилизаторами. Мой мир реагирует на то, что топит не только детские корабли, но и пляжные острова, и нежных курортников; мир реагирует только на праздничные взрывы чужих домов и ритуальные разрывы доверчивых аорт в обмен на свое панельное спокойствие на 15 этаже — евроремонт с видом на башенные краны, олицетворяющие невероятно надежное и тихое будущее… Виды на умирающих детей становятся заставками телеэкранов и одухотворенно соседствуют с рождественской снежинкой. И забываются так же, как эта самая снежинка при первых лучах палящего солнца. Чужая катастрофа — только объект наблюдения. То, что происходит с другими — происходит не с тобой. И поэтому не особенно-то и страшно. «Гришка.. Ты где? Гришка-а……. Я овец….».

Я не хотел его есть. Но я живу в этом мире. Я часть его. Он часть его. Ты часть его. Кто- то находит силы и желания подчеркивать свою индивидуальность и сопротивляется доступными способами однообразному, практически механическому жизненному ритму — сопротивляется, изменяя маршруты своего движения в пространстве. Не привыкая к людям, городам, вещам, отношениям и сортам чая. Не посещая одни и те же парикмахерские — салоны — магазины — рынки. Не гоняясь за какими- то особенно разрекламированными брендами одежды. В иррациональное время, когда все дышит деньгами, наивно сопротивляется, стараясь заниматься бесполезными вещами. Я тоже сопротивлялся как мог.

Я НЕ ХОТЕЛ ЕГО ЕСТЬ.

Не хотел ни в каком виде. Точно не хотел. Раньше я к нему вообще нормально относился. Да абсолютно нормальный чувак. Жил в каком-то захолустье.
Щи лаптем хлебал. Видимо, не нравилась такая пища. Искал себя на сцене среди бесперспективности шахт и морозов. Голодал, как все ищущие и мятежные натуры в этом потоке ненормативных страстей и финансовых отношений, узаконенных тысячелетними человеческими опытами над собой и родом своим.
Театр виноват. Испортил человека. Сцена — это ведь искушение.

Ты на сцене, и тебе авансом за твое перевоплощение власть над наблюдающими за тобой. Ты — герой. Ты — властитель. За твоими жестами следят тысячи слезящихся глаз. От твоей игры у одних сохнет в горле, у других мокнет капрон. Ты чудо. Тебя хотят. И ты витаешь там в каких-то нездешних сферах, максимально приближенных к закопченным котлам с кипящей и бурлящей субстанцией, ты витаешь, витаешь, и скрежет навороченных рогов и жар добытых адскими шахтерами углей, и визг астральных пилорам ни капельки не пугает… Но это пока… пока ты витаешь… А потом, после власти — как бы безграничной, но все же ограниченной пространством сценических подмостков, вновь возвращение за кулисы, потрепанные и пыльные. А там, в полутьме, далеко не всегда радостные ротики поклонниц, а чаще хнычущие дети в соплях, тренировочные штаны в белых пятнах самолюбования, тупой бритвенный станок, которым ты ежедневно укорачиваешь щетину на своем уже довольно не юном лице… А он, станок то есть, не всегда помогает в этой борьбе за славное дело того, по сравнением с чем жажда — это наше все…… Наше все — это практически Пушкин. Жажда — наш Пушкин… Здорово. И с противником Пушкина борется бритвенный станок пресловутой зарубежной фирмы, название которой ты не произносишь вслух из-за своего домашнего антиглобализма, замешанного на воспоминаниях о 22-и копеечном хлебе Великой эпохи и еще двух-трех ингредиентах, одно из которых Пепси-кола Сочинского завода прохладительных напитков, второе — стопроцентное гарантированное попадание на конвейер школа-завод-могила. Вот на такой перспективе жизненного роста и развития борьбы с Пушкиным ты и ломаешься. И тебе выпадает после аромата власти обыкновенная пыль. И ты пытаешься по привычке так же витать в ней, но тебе не нравится быть пылинкой серой, тленной и незаметной. Хочется блистать и искриться. Хочется быть художником и не быть должным. Художник должен. Не должен. Блистать и переливаться. Но приходится просто и незатейливо глотать пыль. И отдавать долги. И кашлять. Глотать и кашлять. И плевать. И называть эти плевочки жемчужинами. И продавать их наивно верящим в их жемчужность и чудодейственные свойства слизи. Но самое интересное — наблюдать. Как их пытаются проглотить все те, кто надеется, что прикосновение к жемчужинам делает их мир богаче и насыщеннее событиями. Глотать плевки — это событие. Конечно.
Театр виноват. Лицедейство. Искушение.

Кто и когда начал вдруг лепить из него Наше все и почему ему определили роль обжигающей жажды парникового Пушкина, я не знаю и знать не хочу.
Не хотел я его есть. Не хотел. До той поры, пока он меня сам не затронул. Ну, если на театр можно просто закрыть глаза, то от звона уж точно никуда не денешься. Никуда. Потому что трудно себя представить с закрытыми глазами и заткнутыми ушами. Вот и я не смог. В общем, пока он оттачивал свое театральное мастерство на задворках шахтерско-металлургического рая, копошился в лохмотьях антибуржуазных сентенций, подворовывая удобоваримые для российских холодов выраженьица, я еще терпел и тихим лаем вторил господину Гребенщикову: «Человек из Кемерово-во-во… Человек из Кемеро-во…» Но когда зазвенели эти его бигуди… мне стало уже совсем не по себе. Бигуди, блин. Откуда я знаю, что такое Гребенщиков. Да дворник был знакомый, посвященный в тайны музыкально-экзистенциальной индустрии, он и научил и песням непонятным и выраженьицам непотребным. Бигуди, говорите. Бигуди.

Кстати, в городе Кемерово нужно быть либо бандитом, либо боксером, либо не быть вообще. Это мне один приятель рассказывал. Боксер. Хотя тоже иногда воет, как настоящая дворняга. Дуализм. Раздвоение личности у него, потому как жалобно и сердобольно выть на луну и рвать чью-то плоть просто и по-деловому, сосредоточенно, не пропуская удары по мордасам — это точно не портрет одного героя. Так вот, в Кемерово одно время бандиты ходили с топорами и дипломатами. И это в конце 20-го века. А в дипломатах тех — дипломатически отрубленные руки тех непонятливых граждан, которые с бандитами в чем-то не согласились или, может, характерами просто не сошлись. «Челок из Кемерово…. Во.. Во…» Теперь понимаете, почему плевочки так усердно облизывают? Вам с каким вкусом? Ванильным? А есть еще клубничный и холодец с хреном. Лучше просто хрен. Хорошо. Хорошо. Хрен так хрен. Извольте.
А кому не нравится или что-то не по вкусу, всегда топор под рукой. Или рука под топором. Выбор, как говорится, есть у всех. Выбор у всех есть. Есть или не есть.

Так вот, я долго не хотел его есть, да уж больно нестерпимо заунывный звон пошел в нашей культурной парадигме от его фамилии «Гришк.. а Гришк… Ты где ? Гришк. А… Я.. Я… овец….»

Мне ничего не оставалось. Это звон меня достал. И я решил, что точно съем его. Не звон собственно, а того, о ком звенит. Или по ком звонит. Не знаю, как это правильно по-русски. Не важно. Я решил — съем его. Не смотря ни на что. Я преодолел отвращение и волнующую тревогу, неприятный сумрак в душе и жалобный трепет в области сердечной мышцы. Я мысленно преодолел весь маршрут от преступления к наказанию — неприятный маршрут, надо сказать, чавкающий метафизической грязью околиц сознания и обжигающий нестерпимо болезненным рассветом перед дуэлью или даже расстрелом самого себя вовсе не вишневыми косточками классической литературы. Я преодолел еще много чего, чему нет человеческих определений. А язык моих жестов вам ничего не объяснит. Вы говорите, жестикуляция понятна в любой точке мира. Интересно. Даже на расстоянии. Вы можете понять его даже не видя меня.
Довольно забавная картинка. Вот Вы читаете где-то. А я за тысячу верст от вас рычу и, вывалив язык, заламываю лапы. Что же это означает? Да мне все равно, что это означает. Главное рычать. Рычать. Грызть. Рычать, а не скулить. Главное не скулить.

Конечно, можно было выбрать другой объект. Например, пробраться на Байконур и отомстить за сестер, благодаря которым Гагарин увидел Бога в иллюминаторе, а не траву у дома. Можно было бы проскочить в дом профессора Павлова и разорвать в клочья все. Без объяснений, а потом лечь в прихожей и ждать живодеров. Можно было много что придумать. Но я выбрал его. Он меня. А я его.
Как я его нашел. Просто. По запаху. Чем пахнут актеры. Пойдите к театру. Принюхайтесь. Не понимаете? Объясню доступнее.

Театр с чего начинается? С вешалки. Правильно. А продолжается? Короче, убираем слово «начинается». Театр — вешалка. Актеры — висельники. То есть мертвецы. Почему? Да хотя бы потому, что учатся по книгам уже давно усопших. Загляните в театр. Прислушайтесь к разговорам. Посмотрите на стены. Чьи фотографии вы увидите? Естественно, мертвых. Об учителях этих сомнамбул, еще хрипящих в петлях рукоплесканий, я уже сказал. Книги мертвых являются учебниками еще живых. Мертвые учат живых. Отжив свое. Свою жизнь в свое время. А живые закрывают глаза на течение этого беспощадно изменяющегося понятия.. И тешат себя иллюзией, что вот тогда было все иначе. И придумывают себе как бы вчерашний успех. Да вот если бы я тогда… Да я бы был… На белом коне в шампанском и цветах. Это вот сейчас мы практически непознанные, неоцененные, невзвешенные. Театр-вешалка. Висельница.

Ну, вот теперь на улицах вы будете безошибочно отличать лицедействующую братию от всего прочего народа. Только держитесь подальше от персонажей, напоминающих выходцев из бабушкиного сундука — они чем-то похожи: тот же запах, тот же взгляд, в котором соседствуют некая исключительность, другими словами — гордыня и еще что-то, при пристальном рассмотрении напоминающая бездонную воронку пустоты.
Я встретил его возле контейнера для мусора. Он шел мне навстречу, даже не замечая меня. Добрый. Замерзающий, видимо. Сморщенный, словно мандариновая корка после пребывания на праздничном столе. Он нес в руках полиэтиленовый пакет, как раз таки набитый доверху огрызками всевозможной снеди и батареей пустых бутылок. Когда он замахнулся, чтобы выбросить пакет в ящик, я бросился на него. Конечно, он сопротивлялся — человек из Кемерово, где все либо бандиты, либо боксеры. Но. Открытость хороша только для театральных критиков и во время презентационных банкетов. Открытость внутреннего мира, говорите? Шняга все это. Выверните себя наизнанку — и что? Розовые кишки и зеленоватая печень. Кровь у всех одного цвета. Душа своеобразная… а с чем ее едят, а? Душу-то… а кто ее видел? Побеждает не тот, кто добрей, не тот, кто протягивает ладони перед зрителем — так, точно ждет не рукоплесканий, а ожидает, что вот-вот сейчас в его доверчивые ладони, способные не только ласкать женщин, держать лопату, взвешивать величину гонорара и т. д., но и умеющие быть морскими волнами, в общем, в эти многообещающие ладони, протянутые навстречу счастью, бесстыдно и самонадеянно вобьют корабельные гвозди мученичества; побеждает не тот, кто делает шаг навстречу мусорному контейнеру — так, как будто это вселенная, а шагающий и бросающий дает ему вовсе не пакет с мусором, а новую истину. Он бросил пакет. Из разорванного ветром полиэтилена, переливаясь всеми цветами радуги, словно дивная неведомая птица, выпорхнула газета. Мне некогда было читать… Я его съел. Невкусно. Кстати, бигуди оказались пластмассовыми.

Кстати
Вчера в одном из окон я видел бабу в бигудях. Они подрагивали в ее кудрявых волосах и видимо, звенели от соприкосновения друг с другом. Неужели и она жертва перманентной моды, неужели и ее настигли топоры кемеровской дипломатии, неужели и она поддалась на эту провокацию? Что заставило ее променять оренбургский пуховый на эти блестящие металлические хреновины, в которых она похожа на жертву экспериментов, французских кинематографистов, увлекшихся созданием картин о внеземной поддержке проекта по спасению землян, неужели ее не боятся собственные внуки, не говоря уже о нас, ее братьях меньших?

Клочок той самой газеты случайно прилип к моим лапам. Теперь это единственное, что я читаю. Как молитву. Каждый день. И буду читать до прихода доброго Айболита с усыпляющим в шприце.

…… Фестиваль «NET» закончился, можно поговорить подробнее

Единство приема — одно из несомненных достоинств Гришковца, этакий фирменный стиль, утратив который он, возможно, потеряет собственное пространство в театре. Гришковец, прежде всего, рассказчик. Если в его произведениях и существует драматический конфликт, то к «сшибке характеров и мировоззрений» он не имеет никакого отношения. Рассказывать, как известно, можно по-разному. Но тому, как это делает Евгений Гришковец, подражать невозможно. И дело здесь, конечно же, не в отточенности слова (хотя выпускник филфака знает, сколь высока его цена). Личность и точка зрения, от которой он отталкивается, постигая мир, — вот главное содержание его творений. Гришковец — экстрасовременный, но при этом он не зол на мир и не конфликтен по отношению к нему. В своих простых историях он лишает себя права ненавидеть, уничтожать, издеваться над человеком. Он любит другого, зная при этом, что тот, кому он эту историю рассказывает, как правило, к этому другому относится в лучшем случае с подозрением. Гришковец не назидателен и простых ходов избегает. В открытости внутреннего мира человека, на которой настаивает Евгений Гришковец, и сосредоточена его художественная реальность. Именно в этом он прекрасен и неповторим. Именно поэтому число жаждущих увидеть новые и старые работы Гришковца только растет. Выходящие с его спектаклей люди абсолютно уверены, что разговаривал Гришковец именно и только с ними. (Этот эффект часто приводит к тому, что иначе как Женя зрители Гришковца не называют и уходят со спектакля с абсолютной уверенностью, что приобрели близкого личного друга.) К тому же на каких бы сюжетах ни строил Гришковец свои спектакли, они всегда о том, что происходит здесь и сейчас со всеми нами. Это, конечно же, феномен. Его не надо классифицировать и определять. Он — особое порождение природы и театра, которое не может не быть востребовано. Талантливый, умный, открытый миру, он появился в мире, заряженном энергией разрушения и отрицания, как панацея.
Евгения Кузнецова

По материалам сайта www.russ.ru

Почему я съел его? Просто так. Для эффекта. Для красоты. Искусства ради……
Да вот еще, пожалуй, самое главное — это потом уже я понял, что ошибся. Но по всей вероятности, никто, кроме меня, этой ошибки не заметил.

С. Собака

Отметить: Как я съел

Материалы по теме:

Уроки английского-II Россия в самом ближайшем времени станет полноправным членом Евросоюза, а то и каких других не менее престижных объединений, наплевав на все геополитические соображения бывших собратьев… Я понял это на днях, когда увидел, что население приступило к освоению английского языка. В полный рост.
Сны …То есть, сны сняться всем… И мне тоже снятся — но постоянно, даже когда я не сплю… То есть — они во мне всегда… Ладно, это просто некая патология, которая с годами не проходит, а делается все больше и жирнее…
Человек с удивительными неограниченными способностями Утром я посмотрел гороскоп по телику и выяснил, что новый день называется днем альтернативного мышления. Чего только не придумают люди, чтобы мозги …ать, — подумал я и отправился совершать будничный трудовой подвиг.
Комментировать: Как я съел