Карусель (Из сборника «Северное сияние»)

Карусель (Из сборника «Северное сияние»)

Карусель (Из сборника «Северное сияние»)
Я уже и не помню, как именно познакомился с Петей — значит, наверняка познакомился либо на ВДНХ в пивной, либо в общаге на какой-нибудь мутной пьянке: там, надо сказать, только такие и бывали…
Ну, да…

Если бы я с Петей познакомился в Большом театре на репетиции балета «Ангара» или на выставке монгольского национального костюма в Музее народов Востока — это я бы запомнил бы наверняка…
Но я не ходил в Большой, а в Музее Востока бывал только так, перебежками, и не на выставках, а просто, потому что неподалеку оттуда у меня одна знакомая жила, и у нее был очень строгий папа, который частенько сидел дома…
Ну, так я звонил от «Курской» своей знакомой и шел в Музей, давая ей минут тридцать на выпроваживание ее папы под любым предлогом и по надуманным ею же поводам…
…Но нет, Петю я там явно не встречал… Ни в музее, ни у знакомой…
А вот мне он потом рассказывал, что довелось ему снимать репетицию в Большом — балет «Ангара» репетировали…
И ему очень там понравилось, хотя вот эти самые балерины — жуткие снобши и задаваки…
Он там был, выходит — но я, как уже сказал, там не бывал на репетициях, а только на балете «Спартак» — лет за 10 до нашего знакомства…
Короче, ничего не сходится — и, на деле, не дано было состояться нашему знакомству, если бы вдруг оно не состоялось.
Как и где?
…Ну, повторяю — забыл…
Впрочем, я могу почти точно просчитать сценарий того знакомства — встречи и знакомства вгиковцев разнообразием не страдали, а шли по одной, ну — ладно — по двум накатанным схемам…

* * *
Первая схема — пьянка в общаге, когда ты вышел из одной выпивающей комнаты, пошел по коридору, забыл, кто ты и откуда и вообще — зачем родился и идешь по коридору — ну, обуяла тебя паника временной амнезии, ты ломишься в первую попавшуюся дверь и видишь, что в комнате все славно выпивают…
— Нашел… — радостно думаешь, ты… — А думал, что никогда не вернусь…
И ты садишься за стол и начинаешь пить — все еще радостно и одухотворенно, пока вдруг не замечаешь, что за столом — почти все — вьетнамцы, а если и есть кто с другими лицами, то все равно — лица эти тебе совершенно незнакомы…
…Конечно, тут завязываются новые знакомства…
Ну, просто по иному никак нельзя: и о Будде можно поговорить, и о маоизме с точки зрения европейского интеллектуализма…
И вообще — заявить о себе в полный голос, и даже поорать в свое удовольствие: ты ж не свой тут, а чужой еще, ну, а потому — полная свобода проявлений: кто ж осмелиться чужого выгнать?
Дудки! Выгоняют только своих…
Это — первая схема.
Вторая же схема была более трезвой, и оттого — намного более плодотворной: переход…
Некоторые его называли «Аквариумом», но я не люблю подражаний ни в чем, даже ко мне не относящемуся — была такая группа модная, «Аквариум», так что — нечего заниматься плагиатом: переход — так, переход…
Переход был стеклянный, довольно грязный и соединял здание ВГИКа с помещением его же, ВГИКа, учебной киностудией…
И только в этом странном месте, похожем на слепую кишку под рентгеновскими лучами, и разрешалось официально курить всем курящим…
Некурящим тоже, впрочем, курить тут разрешалось — но они не курили по той простой причине, что — либо не начали еще курить, либо — уже бросили…

…На деле, тут простая арифметика — это я не о курящих и некурящих — а про операторов…
На курсе их было человек 15, и курсов этих было — 5…
Режиссеров было 5, не считая иностранцев — и тоже 5 курсов…
Была такая песня в моем детстве, которая мне жутко нравилась — даже, знаю почему…
И там была такая строчка:
«Потому что на девять девчонок
по статистике девять ребят…»
Я был из ребят — именно потому мне песня и нравилась…
Ну, пусть они там стоят в сторонке, девчонки — а я вот выбирать стану, из 10…
Выбор — это очень приятно, хотя — как я понял позже — довольно обременительно…
Да…
Но если у девчонок еще могли быть какие-то надежды на выбор и последующую взаимность, то у операторов из ВГИКа подобных надежд почти что и не было: статистика явно была не в их пользу…
Впрочем, многое зависело от предприимчивости и деловой хватки — и, таким образом производился почти дарвиновский отбор в операторской студенческой среде: наглые — выживали и становились, стеснительные — меркли и улетучивались.

* * *
Думаю, знакомство наше с Петей выглядело так: в переходе он подошел ко мне и спросил — есть ли у меня оператор для того, чтобы снять самую первую мою курсовую — документальный репортаж-наблюдение…
Опять же — в сентябре я был на картошке, значит — Петя — подошел ко мне в начале октября, не иначе — просто подойди он позже, то я бы ответил, что у меня операторов есть много — и я решаю, который из них мне подойдет…
Но я ему так не ответил — значит, Петя подошел ко мне почти сразу после моего возвращения в Москву с картошки.
Итак, он подошел — спросил…
Я ответил, что нет, никого у меня нет, я один как перст и вообще — болен, немощен, слаб — а на пиво денег занять не у кого…
Петя тут же понял, что перед ним открывается счастливая перспектива сотрудничества: и не с кем-то, а с режиссером игрового кино — и, покраснев, тихо сказал, что он и сам немощен, а потому неплохо бы нам пойти в пивную и подлечиться…
— Деньги… — сказал я голосом провинциального трагика, но — тихо, чтобы не собирать вокруг алчущей пива толпы… — Деньги… Когда денег нет — я ощущаю себя Прометеем…
— Да? — удивился Петя. — Почему?
Я и сам не знал, откуда взялась в голове эта околесица про Прометея, однако отступать было нельзя, и я тут же нашелся:
— Прометею орел печень клевал, а мне — безнадежное похмелье…

* * *
Думаю, вот именно тогда мы и пошли в пивную на ВДНХ…
И там — конечно, платил за все Петя, и даже за водкой сбегал по собственной — скажу сразу — инициативе…
Я только раз сказал;
— Да… Пиво — это хорошо, а вот водка — еще лучше…
Это не намек был, а простое философское рассуждение…
Но Петя тут же вытянулся в струнку и, попросив прощения за недолгое отсутствие, тут же сорвался с места и убежал…
Вернулся он уже с водкой — и как я его не убеждал, что о водке я говорил чисто гипотетически, но тут Петя проявил настойчивость: пришлось мне водки выпить — не обижать же хорошего, хотя и весьма ограниченного человека…

* * *
После водки меня понесло…
— Ладно… — говорил я, водя по округлому столу уже немеющими руками… — Ладно, отснимем мы с тобой эту документальную лабуду… Отснимем…
— Что снимать будем? — спросил Петя тут же, принимая вид охотничьего пса, увидевшего за 100 метров от себя дохлую ворону.
— Ну… Памятник Пушкину — знаешь? Пушкинскую площадь?
— Бывал… — лаконично ответил Петя. — Но не часто. Я ведь родом из Белоруссии, из Минска, а там еще нет памятника Пушкину… Обещают все, обещают — но не как не сделают… Хотя вот — метро уже есть…
— Вот… — неопределенно заметил я… — И метро уже есть у вас… Там…
— В Минске.. — уточнил Петя.
— Вот… Да… А у нас и метро есть, и памятник Пушкину,… Хотя при Пушкине метро еще не было — тоже власти все обещали тогда, обещали… Но ни хрена и не сделали… ты ж знаешь ты власти — они только обещают… О чем это я вообще?
— О том, что мы снимать будем…
— Да… Так вот — там место встреч, у памятника Пушкину — ну, все кому не лень, там встречаются…
И те, которым лень — тоже, потому что искать новое место для встреч им еще более лень, чем приходить на уже всем известное место…
Но это так, ерунда…
Вот потом мы снимем с тобой игровой фильм, который будет называться…
Ну, названия я еще не придумал — хотя, уже наметки есть, но говорить о них рановато, понимаешь?

Петя благоговейно слушал, молчал и иногда по-военному быстро кивал — он мне явно начинал нравиться…
— Слышь… — обратился я к нему… — Ты кто?
— Петя…
— Вот… — обрадовался я. — Петр — краеугольный камень нашей религии… Краеугольный! Расшифруем: камень на краю, но в углу… В угле… В углу… Пустота — а там камень висит, на краю… Хорошее у тебя имя…
— Родители постарались… — конфузливо ответил Петя. — Сам-то я — не при чем…
— Камень — это здорово… — заметил я… — Так о чем мы говорили?
— Об игровом фильме…
— Точно… Я тебе сейчас расскажу замысел…

* * *
Вообще, у меня дома был старый приемник «Соната», который принимал иногда короткие волны — то есть, он их мог, по идее ловить всегда, однако делал это весьма редко и неохотно… И — не тогда, когда хотелось этого мне — а когда отчего-то было приятно ему…
Итак, иногда он что-то коротковолновое ловил.
Но когда ловил — то, все же, было слышно только через слово…
…Ладно, через 3 слова было слышно — остальные гибли, сжираемыемы хрипами — однако догадаться можно было, о чем вещают на СССР вражьи голоса…
И именно по этому убитому почти что приемнику я услышал историю канонизации одного польского учителя…
Или он не учитель был, а ксендз?
Или — сначала он был учителем, а потом принял обет безбрачия и стал ксендзом?
Ну, там же каждое третье слово только было слышно — так что, я в незначительные детали пытался не вникать — следил по всей плоскости, не заглядываясь на точки…
Короче, попал этот тип в лагерь…
Провинциальный такой констрационный лагерек с домашним людоедством и патриархальностью пыток и наказаний…
Все там было мило почти что, по-домашнему: кого и сжигали живьем в печи крематория, так на него и зла не держали: а это очень важно, чтобы хоть перед смертью на тебя никто не держал зла…
Да…
И тут — у начальника лагеря, заядлого пацифиста, переученного на вампира — возникла новая идея по поводу наказания заключенных…
Не провинившихся заключенных, нет — а так, тех — кого надо наказать для примера и устрашения других…
А как выбирают таких заключенных, кстати?
Ну, которые ни в чем не виновны, но их надо наказать, чтобы другим неповадно было?
Как- как?
Выдернуть из толпы без всякой логики несколько серых лиц и тощих фигур — и наказать…
А то вот, если по логике — то и ошибиться можно, а так — ошибки быть не может: ты ж обрекаешь на смерть не по сознательному выбору, а — исключительно случайно…
Так этот начальник лагеря и поступал: запирал в бараке с десяток таких вот, случайных — ну, и не кормил их, не поил их с месяц…
Открывали потом барак — а там трупы с выеденными до костей ладонями и икрами ног: до всего прочего сложно дотянуться, если ты не гимнаст…
А гимнасты…
Ну, они бывали, конечно, и в лагере — но очень редко: совсем, можно сказать, нулевой процент…
Они себе могли и ляжки выесть — но от общей участи их это отделяло только на несколько дней, не больше…
Хотя — это чисто теоретическое рассуждение: гимнасты в тот барак не запирались никогда, ибо их в лагере был нулевой процент…

* * *
— Ты понял? — спросил я осоловевшего Петю. — А?
— Нет… — честно признался он… — особенно про гимнастов…
— Гимнасты — это мелочи… — отмахнулся я. —А вот самое главное я и забыл рассказать… Так вот — этот то ли учитель, то ли ксендз — он сам предложил, чтобы его послали в этот барак на смерть взамен кого-то другого…
То есть, ему все равно было — взамен кого, но только вот — пойти туда, на страшную голодную смерть за кого-то…
И как-то раз, когда начальник тыкал перстом в сторону обреченных им насмерть, этот тип вышел из строя и сам встал под указующий палец.
— Тебе чего — жить надоело? — равнодушно спросил начальник.
— Нет… — тихо ответил тип. — Но лучше я умру — чем кто-то другой…
— Резонно… — согласился начальник лагеря. — Хотя, если честно — мне все равно, кто умрет… Просто это дело принципа, чтобы кто-то умер… Это не мое личное желание — а директива сверху… Понятно?
— Ну, в общих чертах.. — признался тип…
— Я объясню… — сказал начальник лагеря. — Вы, как я вижу, человек интеллигентный — так что, должны понять… Я ведь не людоед, как это может показаться с первого взгляда… И более того — я совершенно беззлобен, даже добр — но сам по себе, дорогой мой… Сам по себе…
У меня и собака есть — Инжир ее зовут — и жена, и деток двое… И на Рождество — а мы обязательно раньше встречали Рождество — мы пели всегда песню:
О, Танненбаум… О Танненбаум…
Но это же все личная моя жизнь — не государственная…
— А какая разница?
— Огромная… Колоссальная… Дома я кто? Я — это просто я. А тут я кто? Тут я — начальник лагеря, который должен сегодня убить 25 человек…
Дома мне жена говорит — милый, сходи в магазин и купи 25 яблок. Я — что? Иду и покупаю. Тут мне начальник говорит: — убей 25 человек. Я что делаю? Что?
— Убиваете. 25 человек.
— Верно — и заметь, я мог бы и 100 убить, но этого не делаю: приказ — одно, инициатива — другое…
— Мне кажется… — сказал этот бывший учитель-ксендз, — что в Библии есть один персонаж, очень на вас похожий: Понтий Пилат…
— Это который все руки мыл? Помню, да… Но он был слабак и трус, да и вообще — мучался угрызениями совести… А вот мне с какой стати мучаться, если я купил те 25 яблок по просьбе жены? Понял?
— Да.
— Ну, было приятно поговорить — а теперь иди в смертный барак — минут через 10 вас там запрут… И учти — в этом нет ничего личного…
— Я заметил…
— Ну, и хорошо… Кстати — спасибо за инициативу: хоть 1 человек пойдет умирать не по моему приказу, а сам по себе, что не может не радовать…

— Так оно и было? — поразился Петя. — Да?
— Я не знаю, как оно там было — просто скучно только фактам следовать…
— А вот факты, факты — каковы?
— Факты? Этот тип вызвался идти умирать сам. Это — факт. Второй факт — его заперли со всеми остальными. Через месяц барак открыли — и увидели умерших. Все они сидели рядом с этим то ли учителем, то ли ксендзом… Это — факт. И еще факт — что ни у кого не было выеденных ладоней и прочих нарушений в телах, и все мертвецы счастливо улыбались. Это — тоже факт. А теперь вот и скажи — как тебе эта тема?

* * *
Мы с Петей снимали документалку о встречах…
Это было просто при моих московских знакомствах — тем более, в среде студенческо-театральной молодежи…
Приехали мы с камерой — 16 мм — к памятнику Пушкину…
Подъехали туда человек 40 моих знакомых — и все парами, плавно, как лебеди в затоне…
Поцеловались…
Пообнимались…
Улыбнулись счастливо — ну, и поскакали к метро, уже не держась за руки и не плача от восторга: съемка же уже закончилась…
— Здорово… — сказал Петя… — А когда мы про Учителя станем снимать?
Учитель…
Он точно выразил суть и героя…
— Да… — сказал я. — Фильм будет называться — «Учитель»…
И его мы станем снимать весной…

* * *
Моя документалка про встречи прошла на ура…
Хуциев — а он был в пиджаке в мелкую клеточку — царственно откинул голову и зажевал свои тонкие губы…
— Да… — сказал он… — Это жизнь…
Мне хотелось ему сказать, что ни фига это не жизнь, а одно представление, а вот где и была жизнь, так это в том провинциальном лагере, где польский — то ли, учитель, то ли ксендз — сумел доказать себе, что он выше палача именно на ту голову, которую ему — а не палачу — скоро отрубят…
Потом… Потом…
Много лет спустя, теперь — опустившись до благополучия и нервничая от того, что машина может сломаться, а стиралка — накрыться, и за одно лето, пережив уйму страшных стрессов: машина сломалась, стиралка накрылась, холодильник перегорел… Ну, да… Такое вот страшное лето выдалось…
Ах, как же мне стыдно за себя иногда — такого истеричного по пустякам…
Я же тот фильм — «Учитель» — хотел снять как бы о себе: ну, что если б выдалось мне быть в том лагере, я бы тоже вот так поступил…
Да… Почти юношеский задор, когда в мечтах совершаешь поступки, а наяву — только говоришь слова…

* * *
— А вот как изобразить лагерь в кино? — спросил у меня однажды Петя…
Я даже не задумывался — ответ-то ведь я знал, готовился уже к подобному вопросу…
— Ты видел во дворах карусели?
— Что?
— Ну, я не знаю, как они на самом деле называются — но для меня они карусели… Железные конструкции, вымазанные желтой краской, который крутят родители — если они есть, а если их нет — то дети отталкиваются от земли ногами… И еще — они всегда скрипят — ну, ты чего, не видел и не слышал, что ли?
— Редко… Но — видел…
— Мы так и сделаем — пусть этот Учитель толкает перед собой пустую дворовую карусель. А? Это символ бесполезного труда и бесконечности унижения… Как?
— Да… — согласился Петя. — Это гениально…

* * *
Месяц спустя я загремел в больницу с переломами…
Не ходили ко мне только очень ленивые или совсем бездушные: девочки с кафедры режиссуры, секретарши — те меня навещали каждый вечер: хотя водки они не носили, но «Рислинг» — еще как, и мы его распивали вместе у моей кровати — я тогда еще двигаться не мог…
А Петя — нет, не приходил…
Хотя — он не мог не знать, где я и что со мной: институт — вроде спичечной коробки: каждая спичка трется о другую…
И вдруг — недели через две после моей операции — он появился…
Был он жутко бледен и дрожал, как осиновый лист…
Или — осенний лист?
Ну, да — отчего всегда говорится, что осиновый лист дрожит сильнее прочих? Вот осенние листы дрожат все одинаково и грустно — перед тем как покинуть ветки и упасть в их место захоронения, что скоро станет перегноем…
Короче, дрожал Петя не как осиновый — а как осенний лист…
— Я домой на каникулы уезжаю… — сказал Петя.
— Хорошее дело… — согласился я.
— А когда я приеду — мы снимать про Учителя будем?
— Конечно… Мы его снимем в московском дворе, где он будет крутить пустую дворовую карусель… Ну, а потом — все остальное доснимем, это уже будет ерунда…
— Да… — эхом отозвался Петя. — Ты извини, что я не приходил — я очень больниц боюсь… Прсто патологически…
— Иди, Петь… Иди… Я вижу, что тебе тут плохо… Иди…
Он положил на мою тумбочку сетку с двумя апельсинами…
— Пойду я… — сказал он, дрожа всеми фибрами. — Боязно мне — будто по льду иду, а он — ломается…
И он ушел…
Нет…
Он убежал — так будет точнее…

* * *
Про Учителя я фильма так и не снял — ну, не задалось как-то, или тему эту уже пережил? Наверное, так…
Или — не пережил, а просто понял, что о великом ничего снимать не нужно — оно само по себе, без комментариев, ибо оно — великое…
От меня скрывали дней пять — хотя, зачем? Я ж не чокнулся — я просто все кости себе поломал, и все…
Но потом те же девочки с кафедры режиссуры и рассказали мне…
— Ты вот… — говорили они… — Упал зимой, в декабре, с третьего этажа… Да?
— Да… — равнодушно отвечал я: тупые вопросы никогда у меня успехом не пользовались.
— А Петя приехал к себе домой, в Минск, на каникулы, закатил пьянку — и выпал тоже с третьего этажа, прямо на ледяной асфальт…
Но он не полз, как ты по пустырю — он просто разбился, смирился и замерз насмерть…
Утром его нашли замерзшим: маленькое скрюченное тело, более похожее на скрепку или засохшего кузнечика, нежели на человека…

…Надо было б выдавить из себя слезинки две, ну — одну, хотя бы…
Не получалось…
— Накрылся Учитель… — грустно сказал я…
— Ты о чем? — спросили девочки из кабинета режиссуры.
— О своем… — ответил я. — О своем…

* * *
Странно, что ни говори: две одинаковые ситуации, два падения не мерзлый асфальт с перерывом недели в три…
Только я вот — выжил, а Петя — погиб.
Прогиб именно той смертью, которой должен был погибнуть я…
Я не могу сказать, что сильно верю в бога — ну, особенно в того, который сидит со счетами в руках, и все подсчитывает, все анализирует…
Долгое время после смерти Пети и своего путь и долгого, но полного выздоровления — я пытался понять суть произошедшего…
А потом понял, что сути не было там никакой…
Ну — никакой…
А просто — как я понял — жена Богу сказала купить несколько яблок.
Он был привередлив: каждое вертел в своих руках, нюхал, мял — и даже немного надкусывал…
А потом выбрал, заплатил и пошел домой с пакетом в руках.
Он шел по улице и насвистывал что-то типа «Хава, нагила хава.. «
И — что важно — у него не было никаких угрызений совести.
Да и откуда?
Какие такие угрызения совести, если ты купил несколько яблок по просьбе жены — пусть, и предназначенные для неминуемого их съедения?
Сентябрь 2005

Отметить: Карусель (Из сборника «Северное сияние»)

Материалы по теме:

Иллюстрации Тете Гене и Ленечке У меня так с детства — когда я рисую, мне нужно обязательно что-то слушать… Но не нотации, приказы, скабрезные анекдоты или матерные частушки /хотя, если честно — в другие времена мне это не сильно мешает/. Нет, мне нужно слышать просто голоса, лучше всего — безразличные…
Русский магазин в Рамат-Гане Рамат-Ган… В переводе это — Высокий сад. Перевод с иврита — на русский… Кстати, там, в Рамат-Гане, были сады — и высокие, на каких-то скалах и возвышенностях…
Красные плавки Виктору Константиновичу Дмитриеву и Эсфирь Янкелевне Лифшиц, моим родителям, посвящается… Где оно — начало каждой — даже самой маленькой — истории? Наверное, в том изначальном начале, которое и привело к сотворению мира…
Комментировать: Карусель (Из сборника «Северное сияние»)