Клонирование

Клонирование

Клонирование
У меня было мало вариантов. Практически не было. Однако, я не хотел уезжать, выдумывая повод, чтобы остаться. Рассказывал о Достоевском, потрясал журналами с публикациями. Моя мать не воспринимала это всерьез.

Г л а в а 1
У меня было мало вариантов. Практически не было. Однако, я не хотел уезжать, выдумывая повод, чтобы остаться. Рассказывал о Достоевском, потрясал журналами с публикациями. Моя мать не воспринимала это всерьез.
И вот я за рубежом… У меня никогда не было амбиций, но все же я снял квартиру в доме рядом с Йоко Оно.
Моя жена всегда мечтала иметь французские туфли и хотела их приобрести. Однажды она вышла прогуляться и вернулась через два дня в пустую квартиру.

* * *
Я продолжал телодвижения в прежнем ритме. Раздвинув ноги, как мартовская кошка, потрясая грудями, как папуас маракасами, впив ногти мне в спину, Лена, закрыв глаза, истомно стонала. Чуть-чуть приподнявшись над ее худым телом, я наблюдал. Монотонная механика мне не мешала. По всхлипам я понял, что Лена достигла оргазма — в третий раз, что не так уж и много. Когда Лена открыла глаза, то испугалась:
— Почему ты на меня так смотришь? — она выскользнула из-под меня и укрылась одеялом, прижимая его чуть выше груди двумя руками.
Я встал, надел трусы и джинсы, и вышел на балкон покурить. Когда я вернулся, Лена сидела в пижаме, обхватив руками свои острые коленки.
— Мне страшно. Почему ты так смотрел?
— Глазами?
— Пристально, как будто…
— Любовался.
— Нет, ты наблюдал. Это жестоко с твоей стороны. Ты что-то рассматривал.
— Не строй из себя подопытного кролика, — ответил я.
Что можно объяснить женщине в таком состоянии? Что она выглядела смешно и глупо? Что ее всхлипы и охи мне казались беспричинно неестественными? Что причина — в ее несамодостаточности?..

* * *
Я никогда не спорю с людьми, чье мнение мне неинтересно. Но, не зная собеседника, доказывая собственную правоту, я всегда привожу личные примеры — будь-то положительные или отрицательные. Тем самым я даю противнику в руки козырные карты. Если он не способен ими воспользоваться, задав вопрос: ''Причем здесь ты?'', то диагноз мною ставится на месте.

* * *
В баре объявили конкурс на мужской стриптиз. Мы помогли Яну взобраться на стойку бара. Он обнял двух латинок, но, не удержав равновесия, упал на спину, разбив немало рюмок. Девки упали вместе с ним, а одна из них вывихнула себе руку. Подоспевшие охранники выбросили Яна на улицу. Мы помогли Яну подняться с черных мусорных мешков и, смеясь, поддерживая друг друга, пошли к нему продолжать веселье.
Когда все заснули, растянувшись на матраце, я вышел на улицу. Спать не хотелось. Было скучно. Вечер подтверждал аксиомность обыденности. Купил бутылку пива, открыл и, глотая пиво, шатаясь, пошел к Лене, минуя квартал за кварталом.
Кто-то толкнул в спину. Я обернулся и увидел негров. Не мешкая, я разбил недопитую бутылку о столб фонаря. Яркая розочка пробудила жалость к пролитому пиву.
— Сумасшедший.
Негры перешли на противоположную сторону и быстро растворились за углом. Я позвонил Лене по домофону. Ласковый голос впустил меня в парадное.

* * *
Сарах и Абдуллах пошли в Рамаллах. Большинство дикторов не в состоянии прочесть иностранные имена. Им не хочется думать, а многие из них не могут. Им надо ''побыстрее''. Говорящие головы, особенно женщины, редко думают при чтении текста, как и во многих иных ситуациях.

* * *
Лена опохмелилась. И правильно сделала. Как найти повод уйти?

* * *
Я ударил и упал, подскользнувшись. Я кончал. Белое вещество превращалось во всепоглощающего осьминога. Оно поедало лицо Лены, не оставляя мне надежд даже на ничтожные воспоминания. И вот на полу корчится женское существо, а я его пинаю ногами. Не способный сдержаться, бью ботинком по лицу. Но затем падаю на колени и целую Лену в глаза, в нос, в обе щеки. Вытираю ей сопли и поглощаю их. Сзади меня шумят. Не успеваю обернуться, ощущаю сильные удары. Меня избивают. Я падаю на Лену. Ее пытаются ударить ножом, но промахиваются. Нож только разрезает ей кожу под незаметным кадыком. Я пытаюсь увидеть небо. Слепо смотрю. Под звездой промелькнуло лезвие. Разверзлось тело, раскрылась грудь. Мои глаза устремлены на шею Лены.
Дочка открыла дверь парадного подъезда, поднялась на лифте и зашла в квартиру. Увидев лежащую в крови свою маму, обвила руками ее шею. Но это продолжалось недолго. В квартиру неожиданно зашел рослый мужчина и ударил в останки лица Лены левой туфлей. Я был настолько потрясен, что даже не смог заплакать. Лена обняла мою шею, пытаясь совладать со своей аортой, и поцеловала меня в высокий лоб.

* * *
Больница. Палата. Заходит человек в белом халате, снимает штаны и дрочит… Затем заходит медсестра и распространяет его сперму по своему личику, облизывает и вкушает… Я выдергиваю иглу. Кровь хлещет послесловием. Падаю. Уличная шлюха пытается меня поцеловать. Ударяю. И тут вдруг, отключившись, засыпаю. Останавливается пульс…

* * *
Степь. Почти Невада. Индианка с волосатыми ногами и я смотрим на камни в поисках единственной, достойной внимания, конструкции. Город. Почти что Нью-Йорк. Мы смотрим на небоскребы и тихие улицы. Мы нашли концепцию аббревиатуры.

* * *
Лена подносит мою руку к своему лицу и целует в раскрытую ладонь. Я прохожусь пальцами по ее шее, крупной и нежной. С убогого дивана мы скатываемся на пол. С правой ноги Лены соскальзывает туфелька… Миру открываются колготки в сеточку.

* * *
Лена обняла меня телом. Как змея обвила мой торс, мои ноги. Она смотрится брюнеткой. Мы лежим в неправильной дроби. Выпускаю дым ей в лицо патриархально. Звонит телефон. Мы не отвечаем. Включается автоотвечик, но радует тишиной.

* * *
С Катей и ее жирным сыном-подростком я встретился возле кинотеатра в районе Кипс-Бэй. Я был зол. Перекрашенная пизда опоздала на целый час. Времени я, естественно, не терял и, вплоть до прихода Кати со свиноподобным отпрыском, употреблял джин с тоником в баре на Второй авеню. Когда я увидел их из окна, то сильно удивился. Точнее, прихуел. Они шли пешком. Эта сука, зная, что опаздывает, даже не посчитала своим долгом потратить пару баксов на такси. Я подумал, что ее необходимо сегодня же выебать.
Вошли в кинотеатр. Я купил три билета и огромный бумажный пакет с поп-корном для увальня.
После просмотра дегенеративной американской комедии, сюжет и название которой я не вспомню даже под дулом пистолета, мы зашли в пивбар. По телевизору показывали Уорлд-сириес по бейсболу. Нью-йоркские Янкис давали каким-то реднекам хорошо просраться. Мы заказали пожрать и много пива. Я понял, что в очередной ебаный раз попадаю на бабки.
— Мне тогда очень понравилось твое выступление в библиотеке. У тебя прекрасные стихи. Я сразу же решила познакомиться с тобой поближе, — сказала Катька, когда ее толстый сынок пошел просраться поп-корном. — Тем более, что я тебя тогда впервые видела трезвым. И я попросила твоего друга дать мне твой номер телефона.
— Он мне не друг.
Я смотрел на ее тройной слой косметики и свежий маникюр, не в состоянии понять, как такой особе может нравиться литература. Дешевые любовные романы в красочном переплете — это максимум, на что она была способна.
— А где ты видела меня пьяным?
— В русских ресторанах на Вест-сайде.
— На Вест-Сайде? Тебя что-то не могу вспомнить.
— Я там еще с мамой была. Ты был пьян в хлам.
— Вот и не помню.
— Но ты же приставал ко мне, танцевал со мной…
— По пьяни все возможно.
Просравшийся двоечник водрузился на свой стул и начал уплетать кальмаров. Я подлил ему пива в стакан, в котором раньше была минералка.
— Не повредит, — сказал я Кате.
Я заплатил за ужин, и мы пошли ко мне домой. По дороге прихватил две упаковки пива.
Дома я усадил толстого за компьютер, включив ему игры, а сам устроился с Катей на диване. Мы пили пиво, и она стреляла у меня сигареты. Ее сын, наверно, услышал катины стоны, когда я залез к ней под юбку после непродолжительных поцелуев.
''Сын в чужом доме, в трех метрах от дивана, на котором сидит его мать, у которой в трусах чья-то волосатая рука. Не мать, а еб твою мать'', — подумал я.
— Пойдем в ванну — прошептала Катя.
Я, естественно, согласился.
Мы закрыли дверь, я спустил свои штаны, раздел ее, затем поставил ее раком. И понеслось!
— Не бойся кончать, — просопела она. — У меня спираль.
Я и не боялся. Хули мне бояться?! Кончил два раза. Довольно быстро. На все про все ушло не более 25-ти минут. Сколько раз она кончала, я не подсчитывал. Бабы со мной до хуя кончают.
— Оденься, не буду тебе мешать, — сказал я ей и вышел в гостиную.
Закурив, я откупорил бутылку пива. Хотелось спать. Истома играла низом живота.
— Ты нам дашь денег на такси? — спросила Катя, глядя на заснувшего в кресле ребенка.
— Денег нет, — ответил я. — Провожу до метро.
Проводив Катю до метро, я простился с ней.
После этого я видел Катю лишь однажды. Она сидела в баре с подругой. Между широко раздвинутых ног виднелась свежевыбритая мокрая пизда.

* * *
Лена наполняет продуктами холодильник. Ее украшает шрам.

Г л а в а 2

Женщины чаще всего напрочь лишены вкуса. Совершенно не умеют одеваться. Почти ни одной из них не приходит в голову, что облегающее хлопчато-бумажное платье до пят или шерстяное, прикрывающее колени, выигрышнее, чем миниюбка. Оголенный женский живот менее интересен, чем туго обтянутый легким свитерком.
Меня раздражает мода 90-х и начала XXI века. Все на показ. Не о чем фантазировать, разве что о бритости лобка и цвете сосков.
Ведь куда более приятно раздевать взглядом полностью покрытое одеждой дамское тело. О красоте женщины можно получить достаточно точное представление, глядя на ее пальцы и лицо. Столь популярный ныне голый пупок, слепо глядящий мне на гениталии, вызывает у меня лихорадочную усмешку.

* * *
Я всегда выбирал Вере наряды… Прохожие оборачивались, глядя на нас, поддатых, пересекающих перекрестки Нью-Йорка. Вера была в черном шерстяном платье немного ниже колен, в такого же цвета чулках и в красных туфлях на довольно высоких каблуках.
Нагрузившись пивком, вечером мы, смеясь и целуясь, вываливались из дома, преодолевали три квартала по 19-й улице и плюхались в мягкие кресла в северо-итальянском ресторанчике. Для нас всегда держали столик в закутке возле кухни. Там разрешалось курить. Официант сразу же подносил нам два джина с водкой и пепельницу. Мы заказывали, ели, целовались. Возбуждали друг друга прикосновениями рук и ног под столиком. Сильно поддав, я часто доводил Веру пальцами до оргазма. Иногда ей удавалось проделывать подобные фокусы со мной. Вера была (я думаю, что и осталась), алкоголичкой, и этим ничем от меня не отличалась. Как типичной истеричной девке из зажиточной семейки, жившей в многоспальном доме на берегу озера в сраном Коннектикуте, Вере не жилось без скандалов. Еще она обожала путешествия. Для меня всегда было проблемой покинуть микрорайон, в котором проживаю, не говоря уже о том, чтобы сесть в метро и отправиться в гости. Например, в Бронкс или Нью-Джерси.
Из-за желания Веры податься на какую-нибудь вечеринку между нами постоянно возникали склоки. Я не люблю тусовки, полуумных яппи, самоуверенных молодых графоманов, долбящих мне, что ритм и рифма в стихах — это нечто изжитое. Верины скандалы, из-за ее же неуживчивости, часто оборачивались пренеприятными картинами. Не раз соседи вызывали полицию, не раз мои новые рубашки лишались одного из рукавов. Доставалось и посуде. Иногда мне казалось, что от ведьминого крика Веры повылетают к ебеней матери стекла.
Но, в отличие от многих женщин, Вера никогда не била бутылки с алкоголем и никогда не выливала алкоголь из бутылок, зная ему цену. Это, наученный горьким опытом, я в ней ценил.
У Веры была купленная ей родителями студия в Ист Вилледж. Но мы там редко бывали. Можно сказать, что мы с Верой жили вместе. У меня. Учитывая мою домоседливость и привязанность к собственным книгам и компакт-дискам, ситуация была самая подходящая. Радовало также то, что пару ночей в неделю Вера все-таки проводила у себя дома. Тогда у меня оставалось больше времени на себя.
Вера, как любая выросшая в Америке женщина, превращала секс в культ, а иногда в необходимость. Для меня секс был игрой только тогда, когда я был по-веселому поддат. В других случаях мне только хотелось перепихнуться.

* * *
Лена вцепилась в Верины волосы, и они скатились вниз по лестнице.
— Сука! — с чувством выкрикнула Лена.
— Шлюха! — не оставалась в долгу Вера.
— Пизда!
— Он мой!
— Я люблю его!
Мне стало скучно. Хотелось чего-нибудь более оригинального. Не голливудского. Я закрыл входную дверь, наполнил стакан красным вином, лег на диван и, смакуя вино, уставился в потолок. Крики за дверью были слишком банальны. Я рассчитывал на большее.
Я любил их обеих. При этом чувствовал себя уставшим от их присутствия в собственной жизни.
Дрочить не хотелось.
Дверь открыла исцарапанная Вера. Подойдя к дивану, она свалилась на меня, придавив мой живот. Я почувствовал боль в животе и уронил бокал вина. Криминальной хроникой растеклось красное по ковру, который впитывал мое одиночество. Вера делала минет. Я намотал на кулак ее волосы.

* * *
Бахромой обрамила листва городские деревья. Зеленые арки в ночной тишине пели в унисон светофорам. Четыре шины желтого автомобиля уносили меня в сторону аэропорта. Мне хотелось вернуться в мир, где не будет Лен, Кать, Вер, индианок… В мир, в котором подойдя к окну, я увижу лишь яркие небоскребы, услышу пение птиц и улыбнусь похмельно…

* * *
— Эй, русский спортсмен, помоги мне занести телевизор на четвертый этаж!
— Какой я тебе в жопу спорсмен.
— Ну, занеси, пожалуйста.
— Ладно.
Я поднял бандуру и потащил по крутой лестнице нашего дома. Занес к просившей в квартиру. Поставил на пол. Я вспотел.
— Дальше, — говорю, — сама с ним ебись.
— Спасибо, — сказала Валерия.
Нью-йоркские пуэрториканцы называют себя ньюриканцами. Я их называю уродами. Не всех, правда. Иногда попадаются приличные. Валерии было 64. Она переехала из Пуэрто-Рико в Нью-Йорк, когда ей было немного за 20. Танцевала в стриптиз-клубах и занималась проституцией. На старости лет стала зарабатывать, занимаясь садо-мазохизмом с извращенцами всех мастей. Вся стена ее спальни, покрашенной в красный цвет, была завешена плетками, хлыстами, затычками, дилдо разных размеров, кожаными трусами и лифами, кляпами и прочей хуйней.
— Нормально платят? — спрашиваю.
— Да, неплохо, — отвечает она.
— А тебя пиздят?
— Редко, я за это много беру.
— Налила бы, старуха.
— Джек Дэниелс?
— Заебись!
В углу зевнула жирная немецкая овчарка. Валерия подала мне стакан с виски.
— Слушай, — говорю, — а с собакой твои клиенты ничего не делают?
— Ебут иногда. Псине нравится.
— Ты ебнутая. И клиенты твои тоже, и собака.
— Хочешь, я с тобой садо-мазо позанимаюсь.
— Иди на хуй!
— Как хочешь…
— Налей еще!
Я выжрал около десяти «Джеков». Сильно долбануло по мозгам, так как я не ел с самого утра. Решил прогуляться. В какой-то момент понял, что нахожусь в Гарлеме. Дома, фонари, негры, латины, автомобили были вне фокуса. Я с трудом держался на ногах. В руке был бумажный пакет с бутылкой пива. Я прислонился к столбу и сделал большой глоток. Подошла черножопая шлюха:
— Белый, поебаться — 20 долларов.
— Поехали ко мне. На метро. Только покажи где оно.
— Пошел на хуй! Я на метро не поеду.
— Хуй у меня и так есть. Такси мы здесь не словим. Они к вам в район не заезжают.
— Эй, братва! — окликнула шлюха толпящихся у магазина негров, — эта белая жопа — расист.
Я дал деру. Меня заносило. Негры улюлюкали. Я увидел лаз в нору метро и нырнул в него…
На следующее утро проснулся дома. Голова не болела. За стеной, перекрикивая салсу, еблись эквадорец с филиппинкой. Это был приятный сюрприз. У меня встал. Я несколько раз сильно ударил в стену кулаком, содрав кожу на костяшках пальцев. Стало тише. Сквозь прокуренную занавеску пробивались желтые солнечные лучи. Я стал отхаркивать никотин. Нутро разрывалось. Достал из холодильника бутылку пива, открутил крышку. Прикончил пиво раньше, чем успел докурить сигарету. Решил принять душ. Решено — сделано.
После душа выпил еще один «бекс» с рюмкой холодной водки. Жизнь налаживалась. Я выдернул телефонный шнур из розетки и упал на диван с томиком Уильяма Берроуза.

Г л а в а 3

ОТКАЗ
Выплюнуть! Выплюнуть и забыть! Ссу и отворачиваюсь. Каштановая моча наполняет белый сральник. Неимоверная вонь при больных почках. Потряс хуем и вышел из туалета.
Лена нанизала кусок арбуза на вилку и тычет им мне в рот. У всех — праздник День Благодарения, у меня — жестокое похмелье. Я не блюю. Вдыхаю линию, мир вращается глобусом. Выпиваю рюмку, затягиваюсь травой.
Лена — в слезы, я — в стограмм. Одолевает прошлое.

* * *
Я и Юлька сидим на автобусной остановке. Мы только что поеблись. Я нежно лезу в ее шерстяное декольте.
— Юля, люблю!
— Ты всех блядей любишь!
— Не скрываю! Ты помнишь, как мы познакомились?
— Я была пьяна.
— Это было в баре. К тебе приставал старый козел. Я его отшил.
— Мы пили портвейн?
— Красный.
— Я тогда в тебя влюбилась.
— Взаимно.

* * *
Я съел кусок арбуза. Лена поставила на стол индейку. Нелетающая птица напоминала о существовании жен. Лена ловко резала зажаренное мясо, из пизды которого улыбалось коричневое яблоко.

* * *
Я жил с восемью женщинами. С каждой из них мне было хорошо только в первую неделю.

* * *
Лена достойна ласки и уважения. Я Лены недостоин. Я также буду пить, ходить ''налево'', посылать далеко во время работы над стихами. Лена — идеальная женщина. Она не винит меня ни в чем, читает и любит мои стихи.

* * *
Лена:
— С Днем Благодарения!
Я:
— С Днем Прощания!

Отметить: Клонирование

Материалы по теме:

Лес. Подмосковье. Первые заморозки Осень наступила, отцвела капуста. Воскресная прогулка по чахоточному подмосковному лесу.
Приключения чешуйки Здравствуйте. Я маленькая серебристая чешуйка карпа, который носится по пруду как оголтелый, потому что никогда не может наесться. Живу я возле хвоста. Это не очень хорошее место, потому что мотыляешься целый день из стороны в сторону.
Наши яйца-2008 В этом году все довольно таки скромненько.
Комментировать: Клонирование