Клязьма-Клизьма. Невыдуманные истории

Клязьма-Клизьма. Невыдуманные истории

Клязьма-Клизьма. Невыдуманные истории
Клязьма-Клизьма Невыдуманные истории
В те давние времена было мало развлечений, а уж пансионатов было и совсем — по пальцам пересчитать… Вообще, рядом с Москвой были два известных пансионата — Клязьминский /ясно, где он находился — на Клязьминском водохранилище/ и другой — чуть дальше, но тоже все на том же водохранилище, который назывался довольно вызывающе «Березка» — прям, как сеть сертификатных магазинов…

В названиях иногда бывает скрытый смысл… В «Березке» во время студенческих каникул жила элитная молодежь — не золотая, конечно, но обильно позолоченная: будущие дипломаты, дети директоров автосервисов и известных артистов, мясников и парикмахеров… Попасть туда было сложно, путевка стоила дорого, да и не достать ее было — короче, эдакая элитная закрытая зона…

Клязьма была попроще… То есть, подоступнее… Но доступность была мнимой — туда тоже было путевку не достать простому человеку, которому так хотелось поехать на природу… Отдохнуть и подумать о своей непонятной жизни… Тихо повеселиться и почитать умные книги…

Впрочем, в обоих пансионатах никто книг не читал, а… Ох, ну не читались там книги… Не до того было…

* * *
Я не знаю, на сколько человек была рассчитана Клязьма, которую на местном жаргоне было принято назвать Клизьмой, но с уверенностью могу сказать, что жило в ней в 10 раз больше человек, чем могло поместиться официально…

Математики и физики что-то говорили спьяну о кривизне пространства, и это было чертовски лирично и загадочно. На деле все было много прозаичней — за немногие годы существования пансионата, разработалась четкая схема, по которой мы все — нелегалы — туда и попадали…

Но — подчеркиваю: все это касается только Клязьмы, в «Березке» народ был жлобоват до крайности и очень законопослушен…

* * *
На деле, система была проста: кто-то покупал путевки. Три. Одновременно. И в один номер. То есть — кто-то, это родители, конечно… И не простые — а с положением. У Гены Соболева и Сережи Фещенко мамы работали в МИДе… Вот, они и покупали 3 путевки — Гена и Сережа объясняли им заранее, что номера маленькие. Повернуться негде, даже лыжи поставить негде… Мамы в том пансионате никогда не были, верили детям на слово и безропотно покупали не две путевки, а три.

* * *
Насчет лыж — это тоже был некий такой фирменный знак Клязьмы: все туда тащились с лыжами, в лыжных костюмах и с выражениями лиц завзятых спортсменов. Потом лыжи складывали на балконы и больше к ним не прикасались до самого отъезда — считалось, что прикосновение к лыжам — равно сглазу. Вот такое там было суеверие…

* * *
Итак, я про систему. Покупались три путевки, получалась — отдельная комната. Ну, да, были какие-то тетеньки на этажах, которые должны были следить за общественным порядком и прочими глупостями, но им давался рубль — и с того момента любой приезжий нелегал становился им родным и близким человеком…

У Гены с Сережей образовалось человек 8 гостей… Не сразу — но дня за полтора наехало… Да… Старый, но проверенный вариант Васисуалия Лоханкина: «Я к вам пришел навеки поселиться…» Ну, не на веки — до конца каникул — уж это точно…

* * *
Сам я туда приехал тоже с лыжами, конечно. Мама меня не хотела отпускать — мне было тогда… Ну, да, 15 моих лет мы справляли именно там, на Клязьме-Клизьме…

Но так получилось. Что меня выгнали из школы за антисоветскую пропаганду, я поступил в другою — даже не вечернюю, а заочную, была одна такая в СССР, там была зачетная система — а меня надо было сдавать математику за 2 класса сразу: решил я быстренько закончить школу. Экстерном… Ну, вот. А Гена — математик, а как же мне без бесплатного репетитора???

Короче, маму я уломал, она дала мне с собой в путь мудрые наставленья и деньги на прожитье… И я — уехал…

Помню, зашел я в номер — и… Ну, зайти я мог, то есть дверь открыть — а дальше было сложно пройти, потому что повсюду валялись полуобнаженные тела без всяких видимых признаков жизни… На одной кровати лежали Сережка Фещенко и его вечная невеста Ира: они целовались так страстно, что даже и не заметили моего прибытия… На другой кровати сидели Гена, Колеся и Виноградов… На третьей спало человека три, одна из которых была обнаженная девушка…

Я остановился на пороге… С лыжами, что б их…

Гена убедительно говорил:

— Нет… эпикурейство — это осознание мгновения, которое должно быть вкусным и аппетитным… Срез реальности, который можно окунуть в мадеру и потом облизать…

— Не пизди много, но пизди мало… — отвечал Виноградов.

— Да… Если говорить о топологии и взять новое поле, которое будет иметь 6 измерений… Ну, да… Всего шесть… — бормотал Колеся.

Я вежливо кашлянул.

Гена меня увидел и расцвел в улыбке:

— О! Алексис приехал! Алексис! Беги за ящиком!

Я растерялся — куда бежать, за каким ящиком. И вообще — бежать с лыжами или как? Или на лыжах?

Примерно все эти вопросы я тут же и задал…

Виноградов был деловит. Он пробрался, как змея между колючками, до двери, взял у меня лыжи и побитый временем и путевыми трудностями старенький чемоданчик, и сказал — тебя Колеся доведет и все покажет и объяснит…

Колеся пошел по сонным телам напрямик — он не любил мудрствований… Ну, если только в математике и философии. А тут была жизнь — какие уж тут мудрствования…

* * *
Колесю — то есть Сережу Колесова — я знал, но довольно плохо. Так же, как и он меня… Я знал, что он учился с Геной во 2 математической школе в одном классе и считался гением… Вот, наверное, и все…

Мы с ним плутали по коридорам и каким-то очень хитрым способом достигли столовой…

— Ящик пива, — сказал Колеся продавщице… — Алексис — плати.

Цену я помню и теперь — ящик стоил 7-40, прямо, как известная песня. Мама мне дала с собой на 2 недели 30 рублей… Я понял, что впоследствии мне придется голодать — в чем, собственно и не ошибся… А еще говорят, что интуиции не бывает…

Я заплатил, взял ящик, и мы пошли обратно…

— А как ты относишься к Гегелю и его триадам?

Я подумал. Что надо будет на досуге почитать Гегеля — чтобы поддерживать пьяные светские беседы, и ответил:

— Тут мало положительно ответить или отрицательно, тут надо дойти до сути… Но суть всегда ускользает…

— Да… — согласился Колеся. — Но троичность вообще принцип мироздания, хотя и это спорный вопрос…

— А что не спорный вопрос? — ответил я, как одесский еврей на Привозе. — Скажи мне — что?

— Но ты ведь Бёме читал… Ты помнишь его понимание триады?

Я запомнил еще одну нужную мне фамилию — что, дескать, надо б и прочитать потом труды этого друга, но тут же ответил тоном знатока:

— А что нам Бёме? Он лично мне — не указ!

— А и мне он тоже не указ… Вот, блядь… Тоже мне… Все правильно…

Мы уже подошли к двери. Колеся открыл ее и торжественно сказал:

— Алексис не только матер, но и витиеват…

— А я что тебе говорил? — заорал Гена. — Он очень матер!

— И витиеват… — заметил Виноградов. — Ладно, тащите пиво… Жажда измучила…

* * *
В каждой компании есть свой сленг, жаргон, узнаваемые фразы — что-то вроде членского билета принадлежности к той или иной партии…

Ну, у нас были клички. Гена. Кстати, был — Гена… Хотя Фещенко к нему обращался всегда так: — Ну, что. Геннадий? Пойдем по блядям?…

Сам Фещенко был Фердыщенко или Фе… Так к нему обращались…

Сережа Колесов — Колеся…

Сашка Василенко — Панфилыч…

Пинский… Ну, там целый стих был, а не кличка:

Минский, Пинский, Залупинский, Карамзин, Гвоздин, Пиздин…

И только Лешка Виноградов был Виноградовым, хотя у него тоже была кличка: 22 см… Это его Гена так повсюду рекламировал, на что сам Лешка реагировал спокойно и с достоинством.… Ну, у него было достоинство — целых 22 см…

И еще коронные фразы, типа:

— Матер и витиеват /похвала/.
— Не матер /сожаление/.
— Не витиеват /сильное сожаление/.
— Не матер и не витиеват /приговор/.

Ну, что там еще было? Много всего… Но что запомнилось:

— Не пизди много, а пизди мало…
— Какая на хуй может быть любовь?

* * *
Последняя фраза была вообще строкой из песни…

Гена ездил на Хатангу со стройотрядом, и там в каком-то заброшенном селе или деревне… Ну, короче — умершей, бывшей жилой точке — наткнулись они там на одинокого однозубого старика… Они с ним познакомились — а самогон у них был, они для этого и ходили по тем мертвым местам. Налили стаканчик… Тут старика и повело… Он пошамкал однозубым ртом и вдруг запел:

— Какая на хуй может быть любовь?
Какая на хуй вера в человека?
Какая на хуй в жилах кровь течет?
Из человека сделали калеку!

Он замолчал и попросил налить ему еще стаканчик…

Народ был заинтригован — всем было интересно продолжение — а потому полстаканчика ему налили… Не больше…

Старик выпил и вновь запел:

— Вы поглядите на эту проститутку…
Она устала своим телом торговать.
А вы поглубже в ее душу загляните —
И вы увидите ебену в душу мать…

Потом он — как Качалов в «На дне» выдержал паузу и продолжил:

— Какая на хуй может быть любовь?…

Ну, припев был такой у этой песни…

* * *
Мы находили друг друга по голосам, своему жаргону и теплому дружескому участию… Впрочем, тогда мы и не терялись…

* * *
Однажды я пошел за водкой через водохранилище и отморозил щеки и нос…

Однажды я клеил девушку и говорил, что я пишу роман «Люди и волки» — девушка мне так и не дала, хотя и восхищалась моими талантами.

Однажды я лежал на полу и думал о вечности…

Однажды меня рвало так, что я вышел из тела и воспарил… Правда. Потом пришлось вытирать все тряпкой…

Однажды…

* * *
Девочки наши… Милые и хорошие… Ну, насчет хорошести сложно сказать — там, на Клязьме. Все были не совсем теми, кем были на самом деле: эдакие ролевые игры… Вика… Она спала у нас там в туалете — потому ее называли Вика-из-под-унитаза… Спал с ней Виноградов… А потом женился Панфилыч… Люда… Блюда… Золотой запас. Ну, и Лариса еще… Гена пришел к ней в комнату, когда я лежал на ней, сказал, что мне всего 15 лет и предложил — очень строго — срочно дать ему денег в долг…

* * *
Иногда мне кажется — со мной ли все это было? Начинаю проверять свою память — клетку за клеткой — и понимаю: со мной… Но это меня не успокаивает совершенно… Ну, может, клетки врут? Или вся память? Или я сам себе?

Нет… Никто и ничто не врет… Даже о стыдном надо вспоминать с благодарностью…

* * *
С Клязьмы я уезжал один… Даже не знаю теперь почему… Сонно тянулся автобус… Потом метро… Дошел до дома… Зашел. Плюхнулся на кровать и уснул…

Вечером меня разбудила мама…

— А где лыжи? — спросила она.

И тут я вспомнил, что лыжи я оставил на балконе нашей комнаты…

— Сломал… — устало ответил я. — Катался слишком много с горок…

— Ну… — обрадовалась мама. — Хорошо, что сам себя не сломал…

Она выключила свет в моей маленькой комнатке — 6 кв. м, комната для прислуги в наркомовском доме — и я поглядел в окно… Узкое. Как бойница… И в нем не было звезд — одни облака с покатыми плечами…

И я уснул…

И снился мне огромный мир, над которым я лечу, как бабочка, и травы с деревьями шепчут мне нежно: «Да… Ты матер и витиеват…»

Отметить: Клязьма-Клизьма. Невыдуманные истории

Материалы по теме:

Алеша Виноградов. Невыдуманные истории Вообще, я все как бы хотел привести в этом цикле к логическому финалу. Но — иногда логика отступает на второй план, так же, как и финал…
Михаил Белиуш. Невыдуманные истории Вот уж не думал, что когда-то про него напишу… И не то, что написать было нечего, а так… Я ж все больше про богему, а Миша к ней ну совершенно никак не относился… Ни каким боком…
Брыль. Невыдуманные истории Виталик Кабаков постоянно где-то учился. Об этом знали все — но никто не знал, где именно учится Виталик в данный момент…
Комментировать: Клязьма-Клизьма. Невыдуманные истории