Клыки наяды

Клыки наяды

Клыки наяды
Два слова от автора: 24 мая городу Ярославлю исполнится 993 года. Дата не особо круглая, через семь лет будет покруглей. И все же это повод.

Сентябрь вполз в город незаметно, прокрался, словно большой рыжий кот, и вольготно разлегся на бульварах, блестя мягкой теплой шерстью. Дворники в отчаянии схватились за головы и принялись чесать его мягкое брюхо граблями. Прогнать его теперь было уже нельзя, он, как всякая приблудная котяра, освоился слишком быстро.

В погожие дни солнца в прозрачном осеннем воздухе становилось словно вдвое больше, чем он мог впитать, чем мог нести в себе, но свет его не был жалящим. Свет переходил на лица людей, тонул в глазах, мягко оттенял складки одежды. Над городом повисла легкая горьковатая дымка; по утрам тонкий морозец жадно прилегал к земле инеем, и на траву словно бы падала прозрачная тюлевая занавесь. Осень в России привычна; в России всегда осень.

В хорошие сентябрьские дни нужно выбираться из своей комнаты куда-нибудь на природу, в лес, или хоть просто на улицу, посмотреть на женщин, которые становятся гораздо интереснее, чем летом, ибо вновь у них появляется загадка. По первому холодку красивые женщины надевают длинные пальто с невозможным разрезом; если проследить вверх по стройной ноге, по загорелому чулку, где заканчивается этот разрез — сойдешь с ума.

Да и сам ты уже не прочь как-то согреть, утеплить душу. Вытаскиваешь из шкафа родимый толстый свитер, становишься в нем огромным, сильным и мужественным, словно таежный лесоруб, но вот странно — хочется в этом свитере сидеть не на поваленной сосне, а где-нибудь в кафе среди хороших знакомых и говорить о высоком, пить что-нибудь согревающее (вроде кофе с коньяком — или просто водку, в конце концов), а на улице дует ветер, несет, завивая, городскую пыль, а ты несешь уже какую-то чепуху, естественно, о литературе… Славно!

Однажды в таком вот сентябре я работал в газете; я был корреспондентом, я что-то писал там, и это что-то печаталось, и все это мне, если честно, не нравилось, потому что было слишком хлопотно, слишком ненадежно, да и денег за это почти не платили. Одно только и утешение — сентябрь, свобода, красота.

Стас, поэт, зарабатывающий на жизнь корреспонденциями, как-то днем сказал, что я плохо выгляжу, и лучше всего нам было бы пойти прогуляться, тем более что погода прекрасная, до речки рукой подать, а деньги — он сунул руку в карман — деньги как раз есть. Я подумал: какого, в самом деле!.. И пошли мы.

Взяли бутылку водки, полбуханки черного хлеба и немного колбасы. Спустились к Волжской набережной, потом к самой воде и сели на скамейку. Разложили свои припасы…

— Если подъедет водная милиция на катере, показывай свое удостоверение, — учил меня Стас. — Эти газетчиков уважают, мы всегда о них только хорошее пишем — кого спасли, кого выловили. Я знаком с их генералом, если чего, отобьемся.

Минут через двадцать у меня в голове зашумело, сделалось радостно, весь мир, прогретый ласковым, почти летним солнцем, как-то подобрел, выправился, стал приветливым. Музыка из громкоговорителей, доносившаяся от речного порта, вызывала во мне счастливые детские воспоминания — каникулы, пионерский лагерь, верные друзья…

Тянуло говорить, и мы говорили.

— Чехов ездил на Сахалин, выполняя свой какой-то мифический долг перед обществом; никто его об этом не просил. Но он ездил, тратил здоровье, силы, бесценное время, а потом еще писал отчет, — говорил я. — По письмам видно, что писал его нехотя, медленно, трудно. Получилась единственная действительно скучная чеховская вещь… Хотя нет, «Драма на охоте» — еще скучнее… Что он там нашел? Набрался путевых впечатлений, насмотрелся на природу — это понятно — наслушался каторжанских историй. Переписал местное население… Почерпнул, следовательно, материал для дальнейших рассказов. Так?

— Так, — сказал Стас.

— А Казаков Юрий — тоже зачем-то все ездил по Северу, даже плавал на кораблях, ловил эту проклятую рыбу — вкалывал, как лось, на сейнерах. И потом написал обо всем в своих рассказах. Так?

— Ну да, — подтвердил Стас; морщась, он занюхивал очередную дозу хлебом. Пластмассовый стаканчик, только что опустошенный, танцевал на газете под легким волжским ветерком.

— Взять теперь любых советских литераторов. Постоянно разъезжали они по творческим командировкам — то на БАМ, то в Среднюю Азию, то в горы. Кажется, это наглядные примеры для подражания: вот так надо делать, молодой человек. Изучать жизнь во всем ее многообразии. Не сидеть на месте, не киснуть…

Так почему же меня-то никуда не тянет, почему не чувствую я никакого долга перед обществом, и рыбу вонючую грузить не желаю, и с ружьем по лесам шляться, и в горах воевать? (Истерик внутри меня отчаянно хотел воскликнуть: может быть, я просто не писатель? Но я знал, что Стас начнет меня разубеждать, и я не поверю в искренность его слов.) Кажется, что человеку, сидящему на одном месте, видящему почти одно и то же много лет, в сущности, и рассказать-то не о чем, да? Но, как выясняется, и самая обыкновенная, ничем не выдающаяся жизнь предоставляет для литературы бесконечное множество сюжетов и тем, и я даже вынужден от многих из них отказываться, как от второстепенных…

— Сейчас пойдем на Которосль, к водолазам, — неожиданно сказал Стас. Я встряхнулся и с удивлением обнаружил вдруг, что бутылка почти опустела, а он-то хорошо следил за ситуацией. — Там у моего знакомого сегодня день рождения. Ты когда-нибудь погружался с аквалангом?

Я помотал головой.

— Значит, сегодня погрузишься, — пообещал Стас. — Получишь массу новых впечатлений.

А я был вовсе даже и не против.

У водолазов оказалось весело. Нам обрадовались, хотя и так были уже веселы, сразу нырнули в воду (водолазы ведь!) искать утопленный еще вчера пузырек, энзэ. Нашли довольно быстро, уселись. Пузырек был холодный, водка пилась легко и радостно. Немного погодя мне выпало бежать за пивом. Я бежал и тупо думал: «Я гонец. Я гонец. Ну и что?..»

У стен монастыря готовились к завтрашнему открытию новой часовни, там маршировали солдаты, орали мегафоны, что-то старательно исполняла несчастная измученная самодеятельность в народных костюмах, стояли блестящие черные лимузины. А я бежал мимо них с трехлитровым баллоном пива назад, к спасателям. Мне было хорошо, я был доволен, щурился от яркого солнца. И пиво пошло хорошо.

Потом Стас и его знакомый, Гоша, у которого и был день рождения, отправились в спортзал и стали там мерить, у кого больше бицепс, трицепс и пекторалис, попутно нагружая себя железом. Мне все это было неинтересно, я вышел на палубу (забыл сказать, что станция спасателей размещалась, конечно, на дебаркадере) и сел на прогретый солнцем стальной люк. Огляделся.

Берега неширокой реки здесь поросли густым лесом, это место было в центре города, но на город мало похоже. Словно кто-то отъехал километров пятьдесят от цивилизации, вырезал там три квадратных километра нетронутой природы, а потом перенес и вживил эту трепещущую зеленую заплату в изъеденное, больное, провонявшее чрево города. Операция прошла успешно.

Я сидел на теплом железе, смотрел на колышущиеся вокруг меня корабельные сосны. Солнце грело спину, ветер с реки дул в лицо. Из кубрика раздавались веселые возгласы. Стас в спортзале упрямо гремел железом. Мне опять стало хорошо и спокойно, я уже готов был остаться здесь навсегда. Этот день, начавшийся неважно, вдруг подарил мне пару минут чистой, незамутненной радости, и ни с того ни с сего я вдруг понял, что вот-вот расплачусь. «Чудны, чудны дела твои, Господи!- произнес я внутри себя, оглядываясь вокруг. — Хорошо-то как!»

Мне хотелось сказать Стасу, да и всем остальным ребятам, какие они молодцы, как я их люблю, и что мне давно не было так здорово в компании. Но ничего я, конечно, не сказал, потому что не умею произносить такие вещи вслух.

— Ну что, готов к погружению? — спросил Стас, неожиданно появившись из спортзала. Он тяжело дышал и начал ходить по палубе взад-вперед, расправив плечи и восстанавливая дыхание. Его короткие черные усы жестко встопорщивались над губой.

Отвернувшись чуть в сторону, я незаметно утер глаза и сказал:

— Готов.

Тогда набежали спасатели, и окружили, и на голову мне нахлобучили круглый металлический шлем со шлангами, и шутя и посмеиваясь, они стали пихать меня вниз по лестничке, по трапчику, прямо в холодную воду. Из одежды на мне были одни только трусы, а в трусах все так съежилось от холода и страха, что даже стало больно. «Ты там недолго, — сказали мне спасатели, деловито похлопывая напоследок по плечу, — вода уже совсем осенняя. Как у тебя с сердцем-то?» И я погрузился, печально глядя снизу через стекло шлема на их веселые лица.

Дышать под водой оказалось трудно: воздух, оказалось, нужно вытягивать из шлангов, а он шел размеренно, там где-то был открыт кранчик, и воздух тек равномерной струйкой: ни больше, ни меньше… Впрочем, может, я что-то и путаю из технических подробностей. Все-таки выпито было немало.

Стекло шлема, через которое я хотел разглядеть удивительный подводный мир, слегка запотело, но потом очистилось. Но я все равно ничего хорошего не увидел, так как вода была слишком мутная; хотя и купальный сезон давно закончился, все равно. Ну, Которосль — это наша городская, почти домашняя река, мы ее и такой любим. Я огляделся напоследок — без толку. Ничего. Мутеляга. Пусто и холодно. И я пополз наверх.

— Ну как? — сразу же ревниво спросил Стас, открутив мне голову, и я поднял большие пальцы вверх: дескать, колоссально… потрясающе… нет слов… Сел отдышаться на тот же теплый люк. Приятель Стаса Гоша, к которому мы пришли на день рождения, накинул мне на плечи большое полотенце: давай разотрись, а то просквозит ветром-то. И пошли выпьем, там еще гости приехали.

Мне хотелось встать под теплый душ, но этой роскоши здесь не было: чисто мужской коллектив, спартанская обстановочка. Слабостям нет места. Я кое-как вытерся, выкрутил трусы и натянул одежду. Стас, дико крикнув, прыгнул в воду и сразу же вылез — охладился после спортзала. И вот мы привели себя в порядок, и оба закаленные, бодрые и талантливые вошли в гостевую комнату, где продолжалось веселье.

Новых людей мы вычислили сразу. Их трудно было не заметить. Неземной красоты девушка сидела во главе стола, а рядом с ней обычный паренек Витя из более-менее новых русских. Вокруг них все уже крутилось, веселье бушевало с новой силой.

Они принесли в подарок Гоше щенка неизвестной науке породы, не такого уж маленького. Щенок сидел возле ног нового хозяина, опустив голову, но он не тосковал, а просто исподволь изучал обстановку, принюхивался, и кажется, здесь ему нравилось. Когда он поднимал голову, у него был вид простецкий и извиняющийся, уши лопухами торчали в стороны, и своими круглыми и влажными глазами подарок словно бы говорил: «Простите меня, люди, что я сижу тут и мешаю вам, но куда же мне идти?»

Исчез тот легкий матерок, который прежде вился над столом и почти не ощущался как ругательство. Красивая женщина всегда вносит в многочисленное мужское стадо элемент укорота. Но и праздник становится иным, настоящим, мужчины начинают исполнять роль бесстрашных рыцарей, которые по одному слову прекрасной дамы…

Волосы у нее были почти черные, длинные и вьющиеся. Может, в ней текла цыганская кровь. Звали ее Виола, имя довольно необычное для наших мест. Все ее называли почему-то русалкой. На мой взгляд, ничего русалочьего в ее внешности не было, совсем другой, восточный тип Кармен; ну, разве только холодность… Словно королева, сидела она во главе стола и равнодушно принимала ухаживания спасателей и своего спутника. Заметно было, что они здесь в гостях не впервые, все знают. И вроде бы Гоше эта цыганка не нравилась, он рад был видеть только Виктора, а ее лишь терпел.

Гоша и Виктор вместе служили в армии. Вроде бы даже в Афганистане. Гоша-то вполне подходил под стереотип бывшего десантника: хоть и невысокого роста, но очень сильный, коренастый, да плюс постоянные занятия штангой… А Виктор был стопроцентный школьный очкарик, только без очков. Если он когда-то их и носил, то теперь заменил контактными линзами.

Тут я заметил инвалидную коляску позади Виолы; раньше ее здесь не было. Я оглянулся на Стаса. Он тоже заметил, но сделал вид, что не заметил. Словом, все старались вести себя естественно, как и раньше, и разумеется, это уже не получалось. И Виола видела, что она немного стесняет собой эту компанию, но почему-то и не думала уходить. Ей видимо доставляло удовольствие, забавляло все то, что творилось вокруг.

А Витя, ее спутник, был словно пришиблен своей любовью. По первому слову Виолы он бросался принести из машины сумочку или платок («Да сиди ты, — недовольно сказал ему Гоша, — у меня теперь для этого собака есть!»- А Виола только усмехнулась с прохладцей — ей было наплевать). Витя ехал за лимонадом и чипсами. Витя делал все, что она хотела.

Он был очевидно растерян и не понимал, как же это могло стрястись с ним, таким обыкновенным человеком. Почему на него свалилась эта страшная, ненужная, мучительная любовь. Он ведь не был героем какого-то романа или фильма.

Он не мог сказать ей ни слова против. Одного холодного взгляда Виолы было достаточно, чтобы он инстинктивно съежился.

Как поведал мне один из спасателей, вышедший на палубу перекурить, Витя уже бросил семью, разменял квартиру, метался между любовницей и детьми и был теперь распят, словно на дыбе. Виола почему-то упрямо не хотела выходить за него, но и не гнала от себя, уже полгода мучила, стерва…

Тем временем солнце ушло на покой. Небо стало густым, приобрело цвет старой оловянной ложки, а потом прозеленело и сквозь его толщу показались слабые звезды.

Позже на палубу вышел и сам Витя, уже хорошо пьяненький, мрачный, он готов был с кем-нибудь подраться, все равно из-за чего, но никто не хотел с ним драться, все его жалели, не показывая этого. Витя принял еще и начал рассказывать, как ему хреново, кто бы знал, как ему хреново. «Все сердце она мне исковыряла. Все сердце.» И видно было, что он говорит правду.

Старая как мир история:
Он ее любил,
Она его не любила,
А просто ей лестно было,
Что он ее так любил.
Такая печальная история.

Я к тому времени и сам был уже готов настолько, что осмелился спросить, чем же таким болеет Виола, зачем ей инвалидная коляска. И кто-то из спасателей со смешком сказал мне: «Ты что, до сих пор не понял? Она же настоящая русалка! Только сухопутная. Специально к нам приезжает поплавать…»

Что бы это значило? На Виоле была оранжевая блузка и длинная черная юбка, полностью скрывавшая ноги. Или что у нее там было вместо ног. Я, конечно, специально под стол не заглядывал, но…

— А петь вы умеете? — спросил я ее, когда веселье достигло того градуса, что становится позволено почти все.

— Петь? — недоуменно переспросила она.

— Ну да. Вы же русалка, сирена…

— Можно попробовать, — неожиданно согласилась она и развязно крикнула Гоше: — Эй, хозяин, гитара есть?

Гоша улыбнулся.

— Не вопрос. Уж что-что другое, а гитара…

За эту маленькую просьбу он, кажется, готов был простить ей многое. Сходил в соседнюю комнату, принес инструмент. Пощипал для виду струны, покрутил колки, откашлялся, закинул ногу на ногу. Взял наизготовку (бывают люди, в руках которых даже «калашников» похож только на гитару. У Вити же и гитара напоминала автомат) и вопросительно посмотрел на Виолу.

— «Мое детство — красный конь». Знаешь?

Гоша кивнул и начал медленно перебирать струны.

Виола вступила неожиданно, без подготовки, чистым и сильным голосом. Это было словно капля нашатыря в чаду. Мгновенно вокруг все стихло.

Беззвучно пришли те, кто был в это время на палубе, остановились в дверях. Витя сел с глуповато приоткрытым ртом. Он, разумеется, никогда раньше не слышал, как хорошо поет Виола, он даже и не предполагал этого. Тем сильнее было его потрясение.

«На заре, ранним утром на заре красный конь ходит…»

Кажется, впервые за весь вечер Виола вела себя по-человечески. Она сжала руки перед грудью, закрыла глаза, чтобы никто ей не мешал. Наверное, она очень любила эту песню; вообще, ведь это одна из лучших песен на русском языке.

«По земле копытом бьет, тишину из речки пьет мое детство, красный конь…»

Она пела о том, чего не вернуть, о счастье, которое у нее было, о потерянном рае, о страшном слове «никогда». Ее серебряный, как ртуть, голос разъедал душу, потому что совсем не вязался с внешностью Виолы, с ее обликом недоброй красавицы — и тут вдруг изумительная внутренняя гармония, которую она зачем-то до поры скрывала. Голос поражал.

Наверное, именно поэтому Витя все и испортил. Когда Виола допела до конца, он неожиданно бросился перед ней на колени, обхватил руками и, с болью глядя ей в лицо, стал кричать:

— Так чего же тебе, сука, надо?! Ты скажи! Чего тебе надо, гадина ты этакая?! А?!

Не дождавшись ответа, он уткнулся лицом ей в юбку и заплакал.

Всем стало не по себе. Виола растерянно улыбнулась и положила узкую ладонь на стриженый затылок Виктора. Обвела нас взглядом. В глазах ее дрожала влага, но ни одна слеза так и не сорвалась с ресниц.

— Вы бы убили меня, ребята, а? — попросила вдруг хриплым голосом. — Прибили бы меня, гадину, чем-нибудь… лопатой, что ли…

Мы отводили глаза, мы уходили, потому что нельзя было быть там и нельзя было слушать, что она говорит. Пусть разбираются сами, это их дело.

— Ну нет так нет, — услышал я ее голос напоследок.

После всего этого мне стало плохо. К тому же я изрядно намешал водки с пивом и еще каким-то апельсиновым коктейлем из банок. Я уже чувствовал, как на мозг ложится мегатонная плюшевая лапа. Еле выбрался на палубу, шатаясь добрался до борта, перегнулся через леер и обильно изверг из себя все выпитое и то немногое, что было съедено с утра. Покормил Ихтиандра.

Ночью я пришел в себя на койке в одной из кают; я был заботливо укрыт полосатым армейским одеялом. Голова болела от жажды. На подоконнике стоял графин с водой. Мне внезапно стало до тошноты жарко, я омылся волной пота, быстро скинул с себя все, оставшись только в трусах, выпил пол-графина и вышел на палубу, в такой желанный ночной холод. Часы показывали пол-второго.

Я раскинул руки, поднял голову и старался дышать всей грудью, впитывая чистоту и свежесть речного воздуха. Кто-то потерся о мои ноги. Я глянул вниз. Подарок. Виляет хвостом, встает на задние лапы. Веселый. Уже более-менее освоился.

Сквозь деревья пробивались далекие огни города. Какого города? Любого. Рим, Тегусигальпа, Антананариву… От монастыря донесся негромкий звон колокола. Риму три тысячи лет, Ярославлю лишь тысяча — еще молодой парень, можно сказать… В небе на одном только гвозде, готовая сорваться, висела тяжелая полная луна, отражаясь в спокойных водах реки перевернутым восклицательным знаком. Медленно и величественно сквозь это серебро проплыла дохлая кошка. Я снова перегнулся через леер. Ихтиандр сегодня не останется голодным.

Вернулся в каюту, снова напился воды и заставил себя уснуть. К утру обязательно полегчает. Это нужно просто перетерпеть. Просто уснуть…

В следующий раз часы показывали уже почти шесть, и голова моя была почти уже более-менее. Я допил остатки воды из графина и снова выбрался наружу. Уселся на маленькую скамеечку за углом, зевая и дрожа от утреннего холода.

Над рекой колыхался, переливался густой туман. Видимость — метров тридцать. Даже сосны на том берегу неразличимы, просто нечто темное и, возможно, страшное. Только мерный, легкий плеск воды за бортом. При желании можно было вообразить, что ты находишься в Бермудском треугольнике. Или в Саргассовом море, на кладбище пропавших кораблей.

Ну вот, при всем нежелании куда-то ехать и плыть ты уподобился Одиссею. Туман всегда вводит нас в область чудесного, мифологического. Шелуха цинизма сразу слетает с современного человека, вокруг начинают бродить голые пьяные архетипы, завывать, воздевая руки…

Вдруг неподалеку от меня раздался сильный одиночный всплеск, будто хвостом ударила крупная рыба. По воде пошли мощные круги. Ого, подумал я, неужели здесь, в городской черте в Которосли еще водятся приличные щуки? Всплеск повторился. Потом еще.

Я в тревоге поднялся и пошел посмотреть, что там такое.

На самом краю дебаркадера, на том люке, где вчера я подставлял солнцу спину, притулился несчастный Витя. Рядом стояла коляска. Витя нахохлился, обхватил себя руками и покачивался из стороны в сторону, судорожно зевал и тихо разговаривал с кем-то, кто был, очевидно, внизу. В воде.

— Я не хочу, — говорил он. — Холодно. Не хочу.

— А я хочу, — отвечал ему снизу упрямый женский голос. Снова раздался всплеск, из-за борта станции разбежались круги. Кто мог быть там еще, кроме Виолы? Вот она показалась и сама, подплыла к лестничке и ухватилась за нее руками. — Иди сюда.

Я, незамеченный наблюдатель, хотел было сразу уйти, но не смог. Прекрасные обнаженные руки, поднятые кверху… Вызывающе закинутая голова… Виола смотрела так, будто она находится выше, много выше. Перехватилась руками за следующую ступеньку, подтянулась. Стали видны курчавые впадины подмышек. И неожиданно она кинула взгляд в мою сторону — как знала, что я здесь подглядываю. Еле успел спрятаться.

— Мне плохо, — жалобно сказал Витя и оглянулся, словно искал помощи.

— Тебе всегда плохо. Когда ты пьян, когда я пьяна, когда мы оба трезвы, когда я в воде, а ты нет… Иди сюда. Нам обоим будет хорошо.

— Мне холодно, понимаешь ты это? У меня сердце не железное, в такую воду с похмелья лезть, я ведь не змея подколодная, холоднокровная, как ты.

Я снова осторожно выглянул из своего убежища. Теперь Виола уже по пояс была над водой, крепко вцепившись в лестницу — словно бы медленно подбиралась к Вите. Лифчик отсутствовал. Небольшие продолговатые дыни ее грудей — медово-сладкие, соскастые — пружинно покачивались. Русалка играла: то погружалась в воду по горло, то снова взмывала вверх, открывая моему потаенному взгляду уже и бедра во всю их ширину.

Вот интересно, знает ли она, что я смотрю?..

Пока я не замечал никакой чешуи и признаков русалочьего хвоста. Но чтобы удостовериться, нужно было подождать еще немного.

— Ну иди, иди, — сказала она хриплым, грудным голосом, от звуков которого мне сразу захотелось встать и пойти к ней, даже если бы она плескалась в проруби.

Витя неохотно начал раздеваться, а Виола в это время, подтянувшись еще выше, вдруг повернулась в мою сторону всем телом. Наши взгляды встретились. Я, разумеется, не успел отпрянуть, поймавшись в ее ловушку.

Знала!..

В воде оставались лишь ее ноги. И так мы секунды две или три смотрели друг на друга — я ошарашенно, а она слегка насмешливо. Причем ухмылялось не только ее лицо, но и все тело тоже. Коричневые зрачки грудей, круглая ягода пупка вместо носа, и, конечно, жадный чернорунный треугольник-рот внизу. Все ее тело играло, манило, смеялось. О, на этакую благость хочется излиться!..

Да, она знала, что я на нее смотрю. И пока этого не видел Витя, она вдруг приподняла ладонью свою левую дыньку и словно бы приглашающе протянула ее мне: хочешь? А напоследок нежно сдавила сосок и в легком забытьи прикрыла глаза.

Тут Витя, наконец, стащил майку и, оставшись в широчайших семейниках, начал неохотно слезать в воду. Русалка отплыла подальше.

Я вернулся на свое место, на свою скамеечку. Сердце колотилось бешено. Кажется, только что я испытал одно из самых своих сильных сексуальных переживаний и никогда его уже не забуду. Вот девка, а! Настоящая наяда… Пожалуй, в ответ на ее приглашение следовало отсалютовать своим восторженно поднявшимся флагом, жаль, сразу не сообразил, тугодум я, тугодум… А что теперь мне делать? К лавке себя привязать? Не поможет. Между нами теперь — тайна, заговор.

Что-то будет.

Я посмотрел вокруг, но в тумане было ничего не разобрать. Какой век на дворе? Какое тысячелетие? Да любое. Всегда, во все времена — одно.

Живейшая картина ада:
Привязан к мачте Одиссей,
За бортом плещется наяда,
Храпит пьянецкая команда,
А Рим пасет своих гусей.
А впрочем, Рима нам не надо,
Ведь наша родина Эллада,
Мы — в центре Ойкумены всей.

Минут десять я сидел там, не в силах подняться и уйти. Вода текла мерно. Я ждал. Они все плескались. Потом стало как-то потише, и я без удивления увидел, что Виола плывет в мою сторону. Одна.

— Доброе утро, — сказала она снизу, улыбаясь так, словно вообще ничего и не было.

Я кивнул. Она проскользнула мимо, потом вернулась. Вода была мутная, почти непрозрачная. Почти… Легла на спину, забросила руки за голову.

О Господи.

— Как вы себя чувствуете? Кажется, вчера…

— Спасибо, уже все нормально, — поспешно сказал я, делая вид, что все действительно нормально. — А где Виктор?

— Там, — небрежно мотнула головой. — Утонул. Вы не поможете мне выбраться?

— Конечно, — сказал я. — Что нужно делать?

— Бросьте мне, пожалуйста, юбку. Она лежит в коляске. Это вас не очень затруднит?

— Да ради Бога, — сказал я, неловко поднялся и боком, боком, чтобы не так было заметно, прошел на палубу. — Вот это?

— Да, именно. Бросайте ее сюда. Большое спасибо.

— Что-то Вити не видать. Куда он пропал? Вода довольно-таки холодная…

Она не отвечала, была занята тем, что надевала под водой свою глухую, непрозрачную юбку, больше похожую на мешок. Наконец справилась.

— Что вы сказали?

— Говорю, Вити что-то не видать…

— Он утонул, утонул. А у вас правда голова уже не болит?

— Как утонул? В каком смысле?

— В смысле: пустил пузыри. Буль-буль, карасики.

— Вы серьезно?

— Ну конечно.

— Где?! Когда?!

— Да вон там, видите? Пачка сигарет плавает. Минуты четыре назад.

Я понесся в кубрик с диким воплем:

— Мужики, подъем! Витька утоп!

Может быть, по идее мне следовало первому прыгать в воду и искать беднягу. Но я не настолько хорошо плаваю, чтобы в холодной воде продержаться долго да еще вытащить кого-то на себе. К тому же под самым боком храпит команда профессиональных спасателей, которые знают здесь дно как свои пять пальцев…

Гоша вынесся на палубу первый — весь всклокоченный и опухший со сна, в одних плавках.

— Где? Когда?

— Вон там, пачка сигарет, видишь? Метров пятнадцать.

Гоша нерассуждающей торпедой перелетел через борт. Вода слабо чвакнула, принимая в себя его тяжелое тело, брызг не было вовсе. Что твой тюлень. Только волны пошли, да видно было, как вода раздается в стороны, когда он атомной подлодкой устремился вперед.

Он пару раз выныривал, чтобы отдышаться, и вновь уходил на дно. В это время с дебаркадера ссыпалось уже человек семь спасателей, другие на всякий случай готовили акваланг, но он не понадобился. Примерно минуты через полторы Гоша появился на поверхности, не один. Очень скоро тело Виктора вытащили на палубу. Дальше было все, что полагается: освободили легкие, начали делать искусственное дыхание, массаж сердца. Старались очень долго.

Но ничего не помогло.

— Наверное, сердце не выдержало, — сказал кто-то из стоявших вокруг. — В таком холоде да с похмелья… И зачем полез?

Гоша посмотрел на говорившего снизу очень внимательными, белыми от ярости глазами.

— Зачем? А вот мы сейчас это узнаем! Где она?

— Я здесь, — раздался из воды спокойный голос Виолы. — Помогите выбраться.

Я про нее и забыл совсем в этой суматохе.

Гоша подошел к трапчику и склонился вперед, щурясь, словно близорукий человек, пытающийся прочитать удаленную надпись.

— Ага, — сказал он, — разве могло быть иначе? Ладно.

Он протянул Виоле руку, она крепко ухватилась за нее. Одним движением Гоша выдернул ее из реки, словно мокрого щенка, и швырнул в коляску. Коляска проехала задом несколько шагов. Виола испуганно оглянулась. Из одежды на ней была только юбка, которую я бросил ей в воду, но она, кажется, нисколько не заботилась об этом.

Гоша встал перед ней, уперев руки в боки и слегка склонив голову направо.

— Ну что, ему каюк? — спросила Виола.

Мгновенно Гоша влепил ей сильную пощечину, так что коляска снова отъехала назад. Виола тряхнула головой и улыбнулась.

— Спасибо.

— Ты… сучка, — прошипел Гоша трясущимися губами, — ты хоть знаешь, какого ты парня погубила?

— Знаю, — сказала она, садясь в кресле поудобнее. — Знаю лучше тебя.

— Да мы с ним под Гератом…

— И эту историю знаю, он мне рассказывал. И еще рассказывал много такого, чего тебе не захочется услышать. Помнишь ту женщину с ребенком?

Гоша взбеленился.

— А ну, парни, берите ее и тащите в каюту, — распорядился он.

Виолу подняли вместе с коляской и понесли, словно какую-нибудь вельможную даму в портшезе. А она сидела, покойно уложив руки на подлокотники, как будто все так и должно быть. И почему-то мне вспомнилось, что в Древней Греции для женщин особым шиком и показателем власти было являться в публичных местах без всяких признаков одежды.

Ее опустили на пол в кают-компании. Все отошли в сторону, Виола осталась лицом к лицу с Гошей. И он с рыком подступил к ней, проговорил:

— А вот сейчас мы посмотрим, какая это русалка!

И одним движением сорвал с нее юбку. Виола едва не вылетела из коляски, удержавшись в ней только силой своих рук, но мгновенно успокоилась. И даже нагота по-прежнему нисколько ее не волновала.

То, что мы увидели (а мы, конечно, и не могли отвернуться, даже если бы захотели, смотрели во все глаза, принимая косвенное участие в почти-изнасиловании) никак нельзя назвать чем-то особо удивительным или слишком противным. Никакого, ясное дело, рыбьего хвоста или чего-то в этом роде (думаю, многие тогда испытали разочарование, надеясь на счастливый исход). Просто сухие ножки… скрюченные, тонкие, как веточки или птичьи лапки. Ходить она не могла, даже на костылях. Наверное, теперь многие из нас пожалели, что ее несчастная тайна открылась. Так была хоть какая-то загадка, интерес, но Гоша махом все это уничтожил. Наверное, зря.

Он досадливо плюнул и сказал:

— Бог шельму метит. Тварь поганая. Сама по-человечески не живешь, так и другим не даешь, да?

— Я же просила вчера: прибейте, — сказала Виола, царственно восседая на своем троне на колесиках. Ее лицо было торжественно и печально.

— А она еще и дура вдобавок, — сказал Гоша и покачал головой. — И вот из-за этой… Господи.

Он резко повернулся и вышел, но тут же вернулся.

— Ну вот что, — сказал он решительно, — незачем шуметь об этом. Утонул человек, и все. Бывает. Стас, я знаю, тебе нужна информация, но ты уж, пожалуйста, ничего не пиши про это, ладно?

— Мог бы и не говорить, — отозвался Стас.

— Ладно. Мы тут сами разберемся с милицией и все такое прочее. А эту гадину нужно отвезти домой… или где она там живет, в какой норе? Машина Вити стоит у причала. Кто возьмется? Кто водит машину?

Никто не хотел. У всех были какие-то более важные и срочные дела. И тогда я услышал собственный негромкий голос: «Я отвезу».

— Давай, — сказал Гоша. — Вот ключи. И я больше слышать про нее не хочу. Если можешь, сделай побыстрее, чтоб духу ее здесь не было. Ладно? Вот спасибо. Только смотри, чтоб она тебя не околдовала чем-нибудь… И что только Витька в ней нашел? Людку из-за нее бросил, дурак… Ох, дурак…

Гоша потряс головой и вышел. Вслед за ним потянулись и все остальные. Мы вновь остались с Виолой вдвоем.

— Не бойтесь меня, — попросила Виола жалобно.

— Я не боюсь.

— Нет, боитесь. Хотя бы просто потому, что на мне нет одежды. Мужчины всегда этого страшно боятся — парадокс, правда?

Я вновь подал ей юбку, отвернулся, подождал, пока она с ней справится. Отыскал остальную одежду. Через пять минут мы были готовы. Я покатил коляску Виолы к выходу, мы быстро проехали по пандусу и, не оглядываясь, заспешили к автомобилю. Я помог ей перебраться на сиденье, сложил коляску и убрал ее в багажник, удивляясь себе самому — словно раньше проделывал все это много раз.

Виола закурила, пока я возился с коляской, выставила локоть в открытое окно.

— Куда поедем? — спросил я, садясь на место водителя.

Она взглянула на меня, как на пустое место, медленно выдохнула дым.

— Я не знаю.

Двигатель завелся сразу, я осторожно вырулил на дорожку и поехал по ней. Вокруг все было устлано толстым ковром опавших листьев. Как это назывался один из романов Юрия Давыдова? «Глухая пора листопада», точно. Похоже на строчку чьих-то стихов — может быть, и очень известных, и стыдно мне этого не знать… Но всего знать нельзя.

— Так куда все-таки?

Она словно очнулась — глянула по сторонам, сделала большую затяжку чуть не в полсигареты.

— Может быть, к вам?

— У вас что, нет дома?

— Есть. Но у меня теперь нет надежного человека.

Я покачал головой.

— Спасибо, но, пожалуй, нет.

— А в чем дело? — поинтересовалась она. — Если не считать этих проклятых культяпок, во всем остальном я — просто идеал женщины. У меня есть кое-какие средства, жилье, я умею готовить, шить, слушать, ну и в постели не бревно. Да вы же сами меня видели. Видели ведь? Я знаю много разных штучек, которые вам очень понравятся. Ручаюсь, такого вы ни с кем больше не испытаете. Секс с человеком, у которого большой физический недостаток, для некоторых слаще меда: в нем есть запретное. А в вас я чувствую что-то такое… К тому же я бесплодна — твори что хочешь. Или вам мешает жена, любимая подруга?

— А разве для вас это имеет какое-нибудь значение?

— Никакого.

Неожиданно для самого себя я покраснел, словно подросток, и упрямо покачал головой.

— Ну вот, а говорили — не боитесь, — заключила Виола, снова тяжко затягиваясь дымом. Она слепыми глазами смотрела на дорогу. Я ехал медленно.

Надо было что-то делать, куда-то везти ее, но не хотелось в третий раз спрашивать об одном и том же. И я просто не торопился.

— В детстве я была такая хорошенькая, — неожиданно сказала Виола. — Просто ангелочек. Все на меня не нарадовались. Беленькая, чистенькая… А когда мне исполнилось пятнадцать лет, я совершила один поступок. Непростительный. И с тех пор у меня стали сохнуть ноги.

Виола посмотрела на меня. По ее спокойному лицу струились слезы.

— Ведь я была такая хорошая, — сказала она.

— Что ж теперь поделать, — сказал я, протягивая ей носовой платок. — Я не могу отпустить вам этот грех. Это не ко мне.

— Вы, в самом деле, думаете, что его утопила я?

— Не знаю. Может быть. Скорее всего, нет.

— Так вот, это я его утопила. Он мне надоел.

Я пожал плечами и поехал быстрее.

— Он больше не интересовал меня, только мешал.

— Обязательно было убивать?

— Да он не отстал бы. В общем-то, он был неплохой человек, но никакой. Мне с ним просто было удобно некоторое время.

— Понятно.

Она вышвырнула окурок в окно и назвала адрес. Я кивнул. Мы как раз и ехали в том направлении.

— Скоро зима, — сказал я, глядя на опавшие листья. — Что вы делаете зимой, когда нельзя плавать?

— Много сплю и смотрю телевизор. Целых семь месяцев. Но зима когда-нибудь все равно кончается.

— А сколько вам лет?

— И не стыдно спрашивать такое у женщины?

— Ну…

— Кстати, у вас нет знакомых, которые хотели бы купить машину? — спросила Виола. — Зимой мне понадобятся деньги.

— Эту? Но она ведь принадлежит Виктору.

— Он переписал ее на меня.

— Понятно. Есть один человек… я его спрошу.

— Спросите, пожалуйста. Я заплачу хорошие комиссионные. Вот мой телефон.

— Договорились.

Она жила в собственном одноэтажном каменном доме в пригороде. Дом купил ей Витя. Я все больше не понимал, зачем же она решила от него избавиться. Но, видно, в самом деле, здорово достал.

Я остановился перед воротами и вопросительно посмотрел на нее.

— Когда я увидела вас вчера, я поняла, что Виктор мне больше не нужен.

Пой, пой, сирена, подумал я.

— Это была любовь с первого взгляда?

— Нет. Не любовь. Чувство общности. Где-то даже родственное…

— И все равно я не виноват в его смерти.

Она выдала мне ключ. Я загнал машину во двор, помог ей выбраться. Поднял на руки и занес в дом. Потом сходил за коляской.

Обстановка не ахти какая, видно, она здесь еще не успела обустроиться. Привезенной мебели еще не найдено место. Легкий беспорядок в расположении предметов, дикие, в цветочек, обои на стенах. Извиняли их лишь несколько хороших пейзажей, развешанных в большой комнате.

Я посадил Виолу в ее коляску.

— Ну вот и все. Давайте прощаться.

— Спасибо вам огромное, — сказала она. — Может быть, выпьете чаю или кофе? Или водки?

— Только не это, — я помотал головой. — С утра — ни-ни.

— Как хотите. Ну что, мы договорились насчет машины?

— Да, я все помню.

— Даже если ничего не получится, загляните ко мне как-нибудь. Я почти всегда дома.

— Постараюсь.

— Сейчас вы этого не хотите… точнее боитесь, я знаю. Потому что сейчас осень, и чувства притуплены. Глухая пора листопада.

Я вздрогнул. Она что, умеет и мысли читать?

— Но весной вы вспомните обо мне. Я буду ждать. А теперь прощайте.

— Счастливо вам перезимовать, — сказал я и собрался идти, очень довольный тем, что сумел устоять перед чарами сирены. Хотя и чувствовал где-то глубоко внутри себя сожаление. Как сладко было бы рухнуть в эту пропасть… Нет, лучше не думать. Не думай об этом, и все.

— Одну минуту, — сказала Виола. — Вы позволите мне вас поцеловать? В знак благодарности.

— Я ничего особенного пока не сделал, — сказал я, но все же вернулся и склонился над ней. Один поцелуй, что такого. От меня не убудет.

Припала к моим губам и долго не могла оторваться. Я сделал попытку уйти, уже пора, но она не отпускала. Обвила шею руками. Ну нет, так не пойдет. Хотел выпрямиться, чтобы прекратить это безобразие, которое заходило все дальше и дальше. И тогда она укусила меня за нижнюю губу. Вскрикнув от внезапной боли, я отскочил в сторону и вытер рот тыльной стороной ладони. Черт, кровь! А вдруг она чем-нибудь больна?

— Зачем это?

Она сидела спокойная и невозмутимая.

— Чтобы крепче помнил.

Я махнул рукой и пошел прочь. Идиотка. Ну ее к черту.

Оглядываться нельзя было ни в коем случае, но я не выдержал и чуть обернулся на пороге.

Она словно стерегла этот мой взгляд — жадно схватила его и сразу отвернулась, надежно пряча подальше. И вид у нее при этом был очень довольный. Как будто все шло именно так, как ей надо.

***
— Теснее, тесней прижимайся, а то не будет смотреться, — кричал я, сжимая мерзнущими пальцами фотоаппарат. — Да обними ее рукой за это самое место, не бойся!

— Понял тебя, — с готовностью ответил Стас. Он посунулся ближе к волейболистке и обнял ее каменно-твердые ягодицы. Женщина не возражала, она вообще стояла без всякого движения, вернее, застыв в движении — прыжке с мячом, слегка оторвавшись от земли. Практически висела в воздухе. Сверху на нее падали тяжелые водяные струи, особенно холодные в этот непогожий сентябрьский день. Вдобавок шел моросящий дождь. Так что Стас, забравшийся в фонтан, рисковал заработать себе воспаление легких или менингит. Он уже насквозь промок. А статуя, конечно, ничем не рисковала, ей даже Стасовы домогательства были глубоко безразличны.

Редко где встретишь более холодную во всех отношениях женщину, подумал я. Хотя… иногда встречаются.

Прицелился и сделал очередной снимок. Вроде бы должно получиться неплохо. Стас жадно приник губами к тугой груди, прикрытой лишь легкой гранитной маечкой. С его длинных волос падали капли, глаза он слегка прищурил, чтобы не ослепнуть от водяной пыли.

— Ну как? — крикнул он сквозь колкие брызги и шум падающих струй. — Получилось?

— Да, все нормально. Вылезай!

— Точно получилось?

— Да вылезай быстрее, я на тебя уже смотреть не могу!

Стас прыгнул с постамента в мелкий бассейн, всколыхнув воду, и, не поднимая над нею ног, побрел к берегу. Желто-красная листва, что плавала сверху, раздвигалась перед ним, как тонкий лед перед атомоходом. Если б не синие губы, широкая улыбка Стаса выглядела бы вполне уместной.

Я подал ему приготовленное заранее полотенце, а пока Стас сушил голову, быстро открыл бутылку и налил почти до краев стакан водки. Стас на секунду вынырнул из полотенечных объятий, со всклокоченными волосами принял стакан и одним махом выпил его, а потом опять набросил полотенце на голову и с ожесточением принялся ее натирать. Бугры мышц под его свитером ходили, словно железные поршни.

— Фу-х, хорошо, — кряхтел он глухо и полотенце нюхал. — Прелесть. Отличная будет фотка для моего нового сборника. Знаешь, теперь я понимаю, почему древние воины-кочевники устанавливали в степи так много каменных баб. Это ж какое спокойствие и невозмутимость… Помнишь ту сирену?

— Ну еще бы… Хотя, знаешь ли, согласно мифологии сирены — это полуженщины-полуптицы. А она вроде как полурыба. Но поет тоже хорошо.

— И что у тебя с ней?

— Ничего.

— Ладно… Как я смотрелся-то хоть?

— Как ненормальный. Да ты вон у людей спроси.

Две бабушки сидели на лавочке, неподалеку гуляла молодая мамаша с коляской, из которой выглядывал ребенок. Казалось, даже он смотрит на Стаса удивленно и осуждающе.

Милиции вокруг, слава Богу, не было. Да и что такого особенного мы делали, если разобраться?..

Стас закончил вытирать голову, скинул свитер, рубашку и влез в длинный теплый плащ. Пока он все это проделывал, я тоже налил себе стакан.

— Будь здоров, — сказал я Стасу. И выпил, закусив это дело старым мятным пряником, казалось, навсегда обосновавшимся в кармане пиджака. Но сегодня пришел его день.

— Будем, — ответил Стас, застегивая последнюю пуговицу под горлом. Он широко улыбнулся зрителям, послал им всем воздушный поцелуй.

— Вот видишь, как все гладко прошло. Главное — заранее выработать четкий план действий. И не отклоняться от него ни на йоту.

— Главное — это везение. И немного солнца при такой холодной воде. Ведь вот с утра было же, а потом налетела эта гадость, — я кивнул на небо, который час моросившее холодным изнуряющим дождичком.

— Зато удача всегда при нас, — Стас гулко хлопнул себя по груди широкими ладонями. — Ну, бежим?

— К тебе или ко мне?

— Ко мне. У меня Маринка сегодня работает, дети в школе, никого дома нет. Спокойно посидим, допьем остаток.

— Ну, если никого нет, так что нам остаток? Маловато будет, — сказал я, с сомнением поболтав бутылкой. На ее дне плескались жалкие пятьдесят граммов.

— Теперь я слышу речь не мальчика, но мужа. Помчались.

И, покидав вещички в большой пакет, мы довольно резвой трусцой двинули с площади Труда, на которой происходила предыдущая сцена, вглубь жилых дворов. По дороге еще заглянули ненадолго в магазин, отягчив и оттопырив там свои карманы бутылками и свертками, а после уже нигде не задерживались — холодно, прах его побери! — до самого Стасова дома.

Там мы выложили свои припасы в прихожей. Пока Стас занимал туалет и мыл руки, я сидел на низеньком стульчике, впитывая тепло жилого дома. Замерз очень.

Помню ли я эту сирену, спросил меня Стас. Конечно, помню. Уже две недели прошло, а я, казалось, ни на минуту не переставал о ней думать. Обморочила, что ли, околдовала она меня?..

Тот мужик, который хотел купить машину, уже купил ее. Я немного опоздал. А больше никому из моих знакомых не была нужна дорогая иномарка. И вот я думал теперь, звонить моей сирене или нет.

Помнится, она сказала: заходите, даже если ничего не получится. Я поежился. Туда, пожалуй, зайдешь один раз — и останешься навсегда.

Нет, не навсегда. На время. Пока она не увидит еще кого-то и не решит, что я ей больше не нужен. Клеопатра чертова.

Я поймал себя на мысли, что уже начинаю ненавидеть ее за что-то, чего она еще не сделала. Теперь я лучше понимал несчастного Витю, но не сказать, чтобы очень жалел его. Тут каждый сам за себя.

Кстати, вспомнилась где-то читанная легенда, что у Клеопатры на самом деле были кривые и волосатые ноги, и она никогда не открывала их. И после знакомства с Виолой я был уверен: легенда не врет.

Стас, наконец, вылез из ванной, взял свертки и пошел на кухню. А я отправился мыть руки.

На раковине лежал только что распечатанный кусок душистого мыла, пахнущий сиренью. Обертка лежала рядом. Мыло называлось «Виолетта». Написано это было латинским шрифтом, и внезапно меня осенила догадка: так вот что означает ее редкое в наших широтах имя! Виолетта — сирень.

Какие странные коленца иногда выкидывает самая обычная жизнь, правда?

Ну что ж, будем ждать весны. Будем ждать, когда зацветет сирень.

А там увидим.

Отметить: Клыки наяды

Материалы по теме:

Кем стать? Дело было очень давно. Я тогда был славным мальчуганом лет так 5-6, и меня как представителя обычной советской детворы каждый божий день, сдавали на хранение и воспитание в детский сад.
Записи с неприхваченного диктофона. Запись третья. Про дать дуба Девяностым годам прошлого века, страшно смешным, смешным, страшно, посвящаю «Лирический поэт о гибели лирического поэта»
Следующая ступень Итак, оказавшись, практически на улице, после завершения бурной работы у брата, так как такой привычный и уютный кабинет в высотном здании мне пришлось покинуть, я должен был решать судьбу доставшегося мне охранного предприятия, да заодно, и свою собственную.
Комментировать: Клыки наяды