Коллизии любви (Из сборника «Северное сияние»)

Коллизии любви (Из сборника «Северное сияние»)

Коллизии любви (Из сборника «Северное сияние»)
Жизнь в больнице — это не просто жизнь, а приближение к смерти: впрочем, как и в настоящей жизни… Только в настоящей — в ней путь к смерти длится десятилетиями и по шажку, а вот в больнице — неделями и прыжками, иногда даже — прыжками совершенно смертельными…

В реанимации я лежал неделю, наверное…
Там было жутко скучно, и визитеров не пускали, а публика рядом была квелая и постоянно умирала…
Лежали мы по двое, на разных кроватях, но разделенные занавеской…
Мой сосед первые сутки моего пребывания был очень тих, что-то бормотал иногда себе под нос и утробно кашлял…
Потом говорить он перестал — но кашлять стал все сильнее и сильнее…
Я видел через занавеску его силуэт, который то поднимался, то падал на подушку — все это было, как в театре теней, про который я читал несколько книжек с иллюстрациями, но сам никогда так и не бывал…
Так что, тут у меня было некое подобие этого театра, где главным кукловодом и куклой — по совместительству — являлся мой сосед…
Впрочем, представление длилось недолго: сосед — точнее его тень — поднялся с кровати, потом рухнул на нее — у него изо рта вырвался фонтан, который довольно быстро забрызгал всю нашу разделительную занавеску, то бишь экран театра теней, что сильно, даже до безобразия нарушило видимость…

Врач пришел минут через десять…
— Смерть наступила из-за кровотечения… — равнодушно сказал он. — Везите его в морг и сообщите родным…
— Владичка Сергеевич… — засюсюкала одна из дежурных медсестер. — Мы не можем никого в морг везти — у нас тут умирающие.
— Ну, так они и с вами, и без вас помрут… — невыразительно сказал врач. — Так что, не отговаривайтесь, а везите: нам койко-места нужны…
Завязалась тихая, нудная склока, где были припомнены и заказы, которые не достались реанимации, и даже путевка в Дом отдыха под Черновцами, которую отдали против всех ожиданий не какой-то Марье Терентьевне, а молодой медсестре Люсе из травматологического отделения…
Но врач был калач тертый, позиций не сдавал и на все жалобы отвечал, что пусть-де обращаются в местком…
Когда же медсестры напомнили врачу, что он и есть этот самый местком, он и тут не оплошал, а просто посоветовал приходить к нему в кабинет в назначенные для приема страждущих часы…
Но, если честно, на фоне серой жизни реанимации — и эта перепалка стала для меня настоящим событием…
Ну, да — такие нудные слова, как местком и заказы наполнились для меня новым смыслом — в них была пусть и наша, Советская, хреновая — но все-таки жизнь, это были ниточки туда, в поток страстей и суету отношений живых людей… Во все то, чего мне так тут не хватало…
Сосед лежал еще часа 3…
Ему, конечно, было уже все равно, где лежать — но вот близкое соседство абсолютно мертвого тела меня не столько смущало, сколько неосознанно беспокоило…
— Перестань… — начал убеждать себя я. — Живых надо бояться, а не мертвых: все мертвецы — благостные и тихие, гадостей не делают, лежат себе и лежат, правда, со временем начинают разлагаться и их едят червяки…
— Мама дорогая… — подумал брезгливо я. — Червяки… Скоро они по нему заползают — а потом и на мою кровать переберутся…
…Ну, я сразу понял, что успокоитель самого себя из меня никакой — не сказать бы хуже — а потому жалобно спросил у медсестры, которая сидела за столом и ела бутерброд с докторской колбасой:
— А вы скоро моего соседа увезете?
— М-м-м… — промычала та, и, прожевав — перевела свое мычание на родной для меня язык:
— А ты чего — так к нему привязался? А?
Если бы я лучше себя чувствовал — я б ответил, а тут смолчал…
— Слышишь? Кать! Нет, ты слышала, а?
— Слышала я все… — недовольным тоном ответила та самая «Кать» — вторая медсестра, которая не входила в мое поле зрения. — Все из себя начальников строят, даже сопляки!
— И не говори… — откликнулась первая медсестра. — Все командуют: отвези, привези. А мы им не такси!
— Эт точно… Главное, лежи уж себе и помирай — а он нет, все командовать хочет… Клиент…
— Точно, Кать. Командует, а у самого уже почти пульса нет…
— Эй, ты… — обратилась она ко мне. — Мы тогда твоего соседа отвезем, когда и ты помрешь: и нам два раза не гонять, и вам будет веселее…
— Ха-ха-ха… — прозвучал громоподобный смех невидимой мне «Кать» и я понял, что если у нее и есть чувство юмора, то весьма и весьма настроенное на гробовые темы…

* * *
…Впрочем, соседа моего потом увезли — просто врач опять пришел, что-то кричал про койко-места и топал ногами: тут моего соседа и сбагрили… А на его место положили старика, очень внешне похожего на актера Закариадзе в фильме «Отец солдата»…
Я видел его, когда каталку везли от двери — ну, секунд 5 — и изумился такому вот впечатляющему сходству…
Нет, я даже сначала подумал, что это самого Закариадзе привезли — но потом поскрипел мозгами и решил, что если бы Закариадзе был при смерти — его бы отвезли в какую-нибудь более почтенную больницу, типа кремлевской — он же, все же, Народный артист, а не такой, как мы все тут — шантрапа перекатная…
Сосед мой оказался очень даже интересным…
Нет, говорить мы не говорили, но он за испачканной кровью занавеской /поменяли ее только следующим утром/ зычным голосом и с кавказским акцентом постоянно говорил одну и ту же фразу:
— Не буду умирать!
Фраза была одна — а интонаций множество…
Это звучало так:
— Нэ буду УМИРАТЬ!
— НЭ буду умирать!
— Нэ БУДУ умирать!
И еще иногда — когда, видимо, моему соседу было совсем плохо — интонация была со знаком вопроса:
— Нэ буду умирать?

* * *
Через несколько дней утро для меня начиналось как обычно: нам всем выдали утки — ну, тем, кто не лежал с катетторами — и включили на полную мощность в рукомойнике…
Для новеньких сестра объяснила:
— Кто за пять минут не пописает — тому я сама поставлю катеттер, мне с вами тут возиться некогда…
После ее этих слов я писал сразу — от страха… Просто в первый свой день в реанимации я был не слишком свеж, довольно устранен и плохо соображал, что к чему после наркоза — а потому и дотянул до того момента, когда сестра вознамерилась мне поставить катеттер…
Пытка длилась минут 10, катеттер она мне вставить так и не смогла — но именно с того дня я стал писать с кровью, что продолжалось еще недели 3, если не 4…
А потом — вдруг — пришли какие-то медсестры, ловко перекатили меня на каталку и увезли в светлый мир живых, называющийся общей палатой…
Вообще — как объяснили мне эти медсестры — мне жутко повезло, потому что в травматологии на данный момент мест не было — и потому меня было решено определить на несколько дней в постоперационную палату…
— Повезло тебе… — сказала одна медсестра. — Ты Бога благодари — он за тебя, видимо, где-то заступился…
Палата была на шесть коек — я был, что понятно, шестой, но зато у окна, которое — впрочем — все равно было заклеено белой бумагой, так что толку от него особого и не было…
В больницах знакомятся еще быстрее, чем в поезде дальнего следования… И это понятно… Если ехать на поезде до Сочи — это менее двух суток, а уж если лежать в больнице — то тут и неделей не отделаться… Так что — прямой резон знакомиться сразу, без всяких подходов и уверток…
Всех соседей своих я как-то не запомнил — но вот троих… Троих — навсегда…

Один — был евреем средних лет, жутко шепелявил и постоянно причмокивал губами…
Впрочем, ему было от чего причмокивать: работал он в должности директора какой-то крупной базы, ездил на своей «Волге» и ел исключительно в ресторанах…
Ресторан, как ни странно — его и погубил: ел он в «Арагви» ребрышки с шашлыком, а там баранья косточка затесалась где-то… Ну, он ее проглотил — а она ему кишки и порвала, зараза…
— 10 месяцев уже лежу тут… — говорил Семен — соседа звали Семеном. — А? Уже надоело мне лежать — значит, скоро выпишут…
В животе у него была дырка — и дважды в день медсестра совала в эту дырку шприц без иглы и промывала все — уж, не знаю, что — слабым марганцовым раствором…
Так — понаблюдав за экзекуцией — я понял, что у Семена не одна, а две дырки в животе: в одну жидкость втекала, а из другой вытекала…
Надо сказать, что эту сцену я наблюдал только один раз: зрелище было такое, что видеть его один раз, особенно по любопытству — было можно, а уж второй раз — противно и незачем…

…Второй сосед — из запомненных — был молодой парень, которому было года 23: он лежал после резекции желудка, который ему укоротили на две трети после опасного для жизни желудочного кровотечения…
— Я с работы пришел… — рассказывал он по сотому разу. — Ну, с работы… Как все с работы приходят, да? Жрать хочу, жена орет, сын орет… Все орут — а я жрать хочу… Ну, как все после работы… Да? Беру сардельку — и в рот… Жена орет, сын орет, а я — жру… Ну, я ж после работы, а?
И тут — по штанам кровь потекла… Из жопы… Тут и я заорал…
Заорал — но еще стою…
Я ору, жена орет, сын орет… Все орем… И это — после работы, да?
Работал он в троллейбусном парке механиком — но прободную язву на этой тихой работе умудрился, все же, заполучить…
— Потом… Жена орет, сын орет… Я жене ору:
— Дура! Скорую вызывай!
А она орет, да и сын орет — никто меня не слышит… Тут я сознание и потерял — а как пришел в себя, так вот он я — здесь, на больничной койке и почти без желудка…

* * *
…Это я в обыденной жизни резкий и нетерпимый, а так, в общении — особо больничном — у меня столько терпения есть, сколько ни у какой матери Терезы не бывало…
Саша — так звали этого парня… Саша, точно…
Не сразу, но по капельке, по слову — я из него его историю вытянул… И даже с такими комментариями, которых не особо и хотел…
Если собрать воедино все, услышанное мною за несколько дней — то может получиться такая история…
Нет, я пересказывать не люблю — пусть Саша сам и расскажет.
— Это… Да? Я в армию… Ну… Да? Все ж в армию идут — куда деваться? И я — как все… Меня в Грузию отправили… Это еще ничего, не Колыма, да? Там и вообще — жратвы много, хотя вот с девками — никак… У меня приятель служил в Тамбовской области — так вот он…
— Саш, не отвлекайся — ты ж в Тамбовской области не служил…
— Неа… Я — в Грузии служил, да? И там тепло, если не мерзнешь, и сыто, если к еде не привык…
— А?
— Шучу я… Там все было ништяк — и с девкой я познакомился даже, хотя и супротив ихнего закону… Так что ж? Там — село в горах, а я — парень из Москвы, хоть и из Мытищ… Столичный житель — понимать надо, а?
— Да…
— Но там такие нравы — просто так к девке не приставай… А я и не знал — и даже влюбился… Ну, это, да? Шуры-муры, кусты… И вообще — я ж так, без задней мысли — но получилось, что жениться надо, иначе — убьют!
— Это как?
— Как? А ты что, не видел, как убивают? Я, правда, тоже не видел — только в кино, но папаша ее вызвал меня на КПП и сказал спокойно:
— Как мужа тебя я для дочери вижу, а вот как живого неженатого человека — нет…
А? Я тут же папаше предложение и сделал!
— Папаше?
— А кому ж еще? Это ж папаша меня убить хотел — вот, я его и успокоил… Потом — дембель, свадьба недели на две, переезд в Мытищи, плачь родителей — и новая свадьба, уже у меня… Да? День гуляли — три отсыпались… Ну, и жизнь пошла — я в троллейбусный парк устроился за квартиру… Ну, дали мне однокомнатную — и то хорошо. Да?
— Хорошо…
— И я говорю. А этой… Жене… Она беременная стала — потом родила… И ладно — мне-то что? Рожай, сколько влезет. Или — вылезет, да? Я ж на работе… Но у нее дефект обнаружился… После родов…
— Какой?
Тут Саша начинал грустить не понарошку…
— Ну, это… Деталь личная… Жена… Хотя, она все время орет…
— А… Проблема в том, что орет?
— Ну… Орет — да, но кто ее слушает? Нет, проблема в другом… Эх…

— В чем?
— Ну, как бы это сказать? Она трахаться любит… А после родов у нее стала… Эта… Широкая, как дверь… Я в ней болтаюсь, как неприкаянный, да? Ну, это ж интимное дело такое — хотя я уже больше и не могу…

* * *
Не знаю, чего там мог или нет Саша, но когда его жена — весьма миловидная девушка с застенчивым румянцем приходила — все мы, кто мог — как по команде стразу отворачивались и изучали трещины на стенах…
А с койки Саши неслись вздохи, ахи, пружины скрипели и ухали: короче — страсти…
Третий сосед был Гена…
Этот Гена был живым анекдотом — если, конечно, такие бывают…
Но подумаем…
В чем суть анекдота?
В трагической ситуации, которая произошла или происходит не с тобой.
Да-да, в любом анекдоте заложена трагедия — но то, что трагедия произошла не с тобой, делает эту трагедию не слезами, а анекдотом…
Я вот никогда не был идеальным мужем — а Гена был…
Он был и ласковым, и трепетным, и непьющим, и почтительным — короче, хоть Конфуция Гена и не читал, но подсознательно следовал всем его советам…
Однажды он решил помыть окна… Ну, да — хоть квартира и на 8 этаже, однако стекла все равно пачкаются смогом и неподалеку пролетающими голубями…
Жена улыбалась, Гена — тоже, и все было чрезвычайно хорошо…
Он взял кресло на четырех ножках, поставил его к окну и попросил жену встать на сиденье: она будет теперь противовесом…
Уверен — жена улыбалась, когда становилась на сиденье кресла… Эдакая супруга Манилова, эдакое благолепие в сердцах…
Гена встал на спинку кресла и стал мыть окно…
Наверное, он что-то тихо напевал себе под нос…
Ну, песню… Например: «А у нас во дворе… Есть девчонка одна…»
Ему нравилось мыть окна — особенно, для любимой жены…
И жена ему — как мне кажется — подпевала…
«Я гляжу ей вслед — ничего в ней нет…
А я все гляжу — глаз не отвожу… Ча-ча-ча!»
И тут зазвонил телефон…
Жена спрыгнула с кресла и понеслась к нему — а Гену в это время просто катапультировало кресло с 8 этажа…
Летать он не умел — не голубь — а потому и разбился довольно основательно: перелом обеих рук, обеих ног, ребер — несколько, и все остальное — по мелочам…
Лежал он уже в больнице больше года: жена давно его бросила и больше не приходила, родителей — не было, а сам себе Гена был как бы и не нужен…
— Я чего стал окна мыть? — плакал Гена. — Я ж ей хотел приятное сделать… Ей… А она…

* * *
Семен не ошибся — вскоре его выписали, а на его койку поместили того моего соседа, из реанимации, который был жутко похож на актера Закариадзе.
Оказалось, что он не кавказец — а Закавказец, и зовут его — Шейбут…
— Я им сказал, что не умру… — сказал он, когда его ввозили в палату. — Ну, я и не умер. Они ж не понимают, что такое слово мужчины!
Палата была общая — а потому посещения были разрешены… Утром и вечером…
Ко мне заходили, да — но только вечерами, да и то — так, чтобы отметиться больше: душевности в том было мало… Так — обязаловка в виде дружбы, которой нет — но которую следует демонстрировать…
А вот к Шейбату приходили и утром и вечером…
Утром приходила моложавая женщина неопределенного возраста, но довольно складная на вид — и кормила Шейбута холодными чебуреками, которые она загодя покупала где-то на другом конце Москвы, в чебуречной…
Шейбут — он, хоть и с отвращением — но ел этот застывший жир и остывшее тесто: именно тогда я и понял, что как человек он — благороден…
— Машка… — вздыхал Шейбут после ухода его посетительницы. — Ах, Машка — Она ж не понимает, что холодный чебурек для мужчины — это как кинжал в живот…

Вечером приходила очень нарядная, не сказать бы — разряженная — дама с судками… Она была в перчатках, шляпке и еще в чем-то, что попросту не запоминалось из-за излишней роскоши…
Она кормила Шейбута с ложечки, каждый раз при этом — вытягивая губы так, будто она кормила не Шейбата, а ела сама…
И слюнявчик ему на пижаму надевала — каждый раз стиранный и поглаженный…
Разговоры почти не велись — это было кормление, а не диспут…
— Матильдочка… — вздыхал Шейбут, когда разряженная дама уходила. — Это не женщина, а цветок в вазе…
Потом уже Шейбут рассказал, что был женат на Матильде — богатой вдове очень скоропостижно скончавшегося академика…
И что у нее была домработница — Маша…
Соблазн был велик — ну, он и не удержался… Стал спать с обеими…
Привело это к разводу с Матильдой, ругани с Машей и полной бытовой неустроенности…

Ночью я как-то раз резко проснулся — и услышал плачь…
Плакал кто-то взахлеб, очень хрипло и грубо: будто долбили в дверь подъезда футбольным мячом…
— Это кто? — спросил я.
Ответа не было — но плачь продолжался…
— Скажи мне, сынок-внучек… — услышал я голос Шейбата. — Ты мне скажи, дорогой мой, как я теперь жить буду?

Только он не знал о диагнозе — а так, мне уже давно медсестры сказали, что у Шейбата рак, да с метастазами по всему телу, и если жить ему что-то и осталось, так не более недели — а на самом деле, и 3 дня для таких — уже много…
— Будешь ты жить, Шейбат, будешь! — соврал я, при этом ощущая себя предателем… Хотя — разве ложь во спасение — тоже ложь? Ложь… Ведь спасения и не предвиделось…
— Я не о том, сынок-внучек… — сквозь слезы сказал Шейбат. — Не о том… Жить я буду — но вот как я буду жить и с Машкой, и с Матильдой? Ничего, что мне 81 год — но сил и не хватает, сынок-внучек… И как же я буду с ними обеими жить?

* * *
Я был, наверное, наивен в те времена…
Мне вообще казалось, что после 40 если и занимаются сексом, то только под расстрелом, а уж в 50 — даже расстрелом делу не помочь: путь лучше сразу расстреливают…
А тут — вот он, передо мной, человек — которому 81 год — и он не о жизни своей думает, которой сроку от силы неделя — а об Этом? Ну и ну… Значит, я жизнь еще так мало знаю?

* * *
А наутро Шейбата увезли в реанимацию…
Он цеплялся руками за кровати, за тумбочки, за стены — ехать туда он не хотел…
— Я нэ хочу умирать! — кричал он…
Его никто не слушал: взяли, перекинули на каталку и увезли: как я узнал, умер он следующим утром…
А Машка — ну, это он ее так называл, не я — пришла в то утро в нашу палату с холодными чебуреками…
Она покрутилась рядом с его бывшей кроватью, положила на нее чебуреки в промасленной бумаге — и ушла…
Вечером появилась и Матильда… С судками…
Это она сказала нам, что Шейбат умер… Она уже знала…
Судки как-то странно дребезжали в ее руке, обернутой в перчатку…
Дрожали, дрожали…
Наверное, я просто был самый молодой в палате — потому Матильда подошла именно ко мне.
— Давайте я вас покормлю?
— Давайте… — ответил я растерянно…

* * *
Кормила она меня с ложечки — и салфетка на моей пижаме была, будто в ресторане.
Глаженная и стиранная такая салфетка…
И — накрахмаленная чуть-чуть…
— За маму… — говорила Матильда. — За папу…
Я глотал нечто очень вкусное и молчал — рот был полон…
— За дедушку… За бабушку…
Это было очень вкусно, правда…
— За любимую девушку… За меня…
Отказать я не мог — очень все вкусно было… И я съел ложку и за нее…
— А теперь — за Шейбата… Пусть ему земля будет пухом…
Пока я ел — я заметил, что по ее щеке катится слеза.
Но вот что странно: слеза, не докатившись до губ, успела высохнуть и испариться…
Сентябрь 2005

Отметить: Коллизии любви (Из сборника «Северное сияние»)

Материалы по теме:

Три вечные темы С самого детства меня почему-то буквально притягивали несколько тем: каторжники, сумасшедшие и самоубийцы… И все три темы, как на грех — были запретными…
Преодолевая кризис… Вот и прошелестел год «Мировому кризису». Выжили таки… Что можно сказать… точнее какие итоги можно подвести… мои итоги… до банкротства транснациональных корпораций мне дела нет… честно… во всяком случае, пока.
Военморкор (На флоте бабочек не ловят) Году, кажется, в семьдесят пятом или около того отправили меня в очередную экспедицию на эсминце ЧФ «B-вый». Был я в то время младшим научным сотрудником одной военной исследовательской организации в старлейском звании и готовности к «бою и походу».
Комментировать: Коллизии любви (Из сборника «Северное сияние»)